ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Когда она оказалась в спальне Наполеона, он в один миг раздел ее, бросил на постель и соединил ее со своей собственной славной судьбой весьма энергичным и мощным средством связи.

* * *

После этой победы император, успокоившись, вернулся к своим делам. Твердо решившись на развод, не общаясь с Жозефиной, которая проливала слезы с того дня, как обнаружила замурованную дверь, он отправил шифрованную депешу Коленкуру.

"Господин посол… Император решился наконец на развод… Император говорил о своем разводе в Эрфурте с императором Александром, которому надо напомнить, что он обещал выдать за императора свою сестру, принцессу Анну. Император желает, чтобы Вы обговорили этот вопрос с императором Александром, действуя прямо, без обиняков.

Вы должны доставить нам сведения об этой принцессе, особенно сроки, в которые она созреет для материнства".

В ожидании ответа от Александра, уверенный в его согласии император все более отстранялся от Жозефины и встречался с ней только за обедом. 14 ноября он вернулся в Париж в сопровождении Кристины, которая по-прежнему дарила ему восхитительные ночи, и императрицы, удрученный вид которой поражал придворных.

Две недели он медлил с решительным объяснением. Наконец, 30 ноября в конце обеда он объявил той, которую некогда так любил, что он намерен ее покинуть. Жозефина вскрикнула и упала на ковер в нервном припадке. О том, что произошло далее, рассказывают по-разному; поэтому я предоставлю слово месье де Боссе, свидетелю этой необычайной сцены:

«Я дежурил в Тюильри с понедельника, 27 ноября. В этот день, а также в последующий вторник и среду, я заметил искаженное лицо императрицы и молчаливую сдержанность в поведении императора. Изредка он нарушал молчание за обедом двумя-тремя вопросами, не обращая внимания на то, что ему отвечали. Обед в эти дни заканчивался в десять минут».

Потом Боссе переходит к описанию вечера 30 ноября. "Их величества сели за стол. На Жозефине была большая белая шляпа с лентами, завязанными под подбородком, частично скрывавшая ее лицо. Тем не менее я увидел, что она заплакана и сейчас с трудом удерживает слезы. Она показалась мне воплощением боли и отчаяния.

За столом в этот день царило безмолвие. Единственные слова, которые произнес Наполеон, обращаясь ко мне:

— Какая сегодня погода?

Задав этот вопрос, он вышел из столовой в гостиную;

Жозефина последовала за ним. Подали кофе; император взял чашку и знаком отослал всех из комнаты. Я немедленно вышел. Обуреваемый грустными мыслями, я сел в углу столовой в кресле, наблюдая за лакеями, которые убирали со стола. Вдруг из гостиной раздались крики императрицы Жозефины…

Один из слуг бросился к двери, но я не дал ему ее открыть. Я еще стоял у двери, когда император открыл ее сам и живо сказал мне:

— Войдите, Боссе, и закройте дверь.

Я вошел в гостиную и увидел лежащую навзничь на ковре императрицу, испускающую крики и душераздирающие стоны.

— Нет, я не переживу этого, — повторяла несчастная.

Наполеон спросил меня:

— Вы достаточно сильны, чтобы взять Жозефину на руки и отнести ее по внутренней лестнице в ее покои, где ей окажут помощь?

Я повиновался. Я приподнял ее и, с помощью императора, взял на руки, а он взял со стола канделябр и открыл дверь в небольшую неосвещенную комнату, из которой был выход на потайную лестницу. Наполеон встал с канделябром в руке на первой ступеньке, а я осторожно начал спускаться; тогда Наполеон позвал слугу, дежурившего круглые сутки у другой потайной двери гостиной, которая тоже выходила на эту лестницу; он передал слуге канделябр, в котором уже не было необходимости, так как мы достигли освещенной части лестницы. Наполеон приказал слуге идти впереди, а сам пошел следом за мной, придерживая ноги Жозефины. Был момент, когда я, задев своей шпагой стенку узкого прохода, споткнулся, и мы чуть не упали, но все обошлось благополучно. Мы вошли в спальню и положили драгоценную ношу на турецкий диван.

Император дернул звонок, вызывая горничных императрицы.

Когда в гостиной я взял императрицу на руки, она перестала плакать. Я решил, что она потеряла сознание, но, очевидно, лишь на несколько секунд. Когда я оступился, я вынужден был сжать ее сильнее, чтобы не уронить; ее голова лежала на моем правом плече, и вдруг она сказала, не открывая глаз:

— Вы прижимаете меня слишком сильно.

Я понял, что она уже не в обмороке.

Во время всей этой сцены внимание мое было приковано к Жозефине, и я не смотрел на Наполеона. Когда Жозефину окружили горничные, Наполеон прошел в маленькую гостиную, я последовал за ним. Он был в таком волнении, что начал изливаться мне, и я узнал причину того, что только что произошло на моих глазах.

— Интересы Франции и моей династии заставляют меня пренебречь сердечной привязанностью. Развод — суровый долг для меня. Три дня назад Гортензия сообщила Жозефине о моем решении разойтись с ней. Я думал, что у нее стойкий характер, и не ждал такой сцены; тем более я огорчен сейчас. Я жалею ее всей душой…

Слова вырывались с трудом, взволнованный голос замирал в конце каждой фразы, он тяжело дышал… Изливаться мне, настолько удаленному от него, — да, он действительно был вне себя. Вся эта сцена длилась не больше восьми минут.

Наполеон послал за доктором Корвисаром, королевой Гортензией, за Камбасере и Фуше. Прежде чем подняться к себе, он справился о состоянии Жозефины, которая уже немного успокоилась.

Я последовал за ним и, войдя в столовую, увидел на ковре свою шляпу, которую я снял и бросил, прежде чем взять на руки Жозефину. Чтобы избежать расспросов и комментариев, я сказал пажам и привратникам, что у императрицы был сильный нервный припадок" [63].

Это необычайное свидетельство доказывает, что Жозефина лгала до самого последнего эпизода своей жизни с Наполеоном.

После того, как любовь ее к нему иссякла, после многочисленных измен, когда, пренебрегая своим саном и возрастом, она то и дело награждала его рогами на глазах у всего Парижа, она исполнила комедию, изображая великую скорбь. Когда упал занавес этой истории, он скрыл игру, полную фальши. Бедный, наивный император!

* * *

В течение нескольких дней пронзительные стоны Жозефины доносились из ее внутренних покоев, раздавались эхом в коридорах и на лестницах; отзвуки их доходили даже до гостиных, битком набитых придворными. С наслаждением ловили их члены семьи Наполеона, они смаковали каждую жалобу и комментировали ее в весьма откровенных, далеко не великосветских выражениях.

— Вы только послушайте эту шлюху, — говорила королева Неаполя.

— Да, старуху стукнуло как следует, — присоединялся король Вестфалии.

— Больше не будет превращать королевский дворец в публичный дом, — вторила принцесса Боргезе.

Так разговаривали в полнейшей простоте короли, королевы и сиятельства среди позолоченных лепных украшений дворца Тюильри, слушая «безумные рыдания» отвергнутой императрицы.

Сетования Жозефины все же были не совсем притворными. Фальшивой была скорбь любящей супруги, но сетования об утрате высокого положения были искренними. Креолка рыдала при мысли об утрате почестей, денег, дворца, платьев, драгоценностей, выездов. Она, забыв о чувстве собственного достоинства, жаловалась своим горничным и модисткам.

Несмотря на все это смятение, Жозефина вынуждена была «делать хорошую мину…» на торжественных церемониях в начале декабря 1809 года в честь государей, прибывших в Париж отпраздновать подписание Венского договора.

Несколько дней Наполеон сохранял за ней прежнее положение, но в день торжества в Нотр-Дам решил продемонстрировать обществу, что разлука супругов вот-вот состоится. В это утро императрице было приказано ехать на церемонию не в карете императора, а в другой, попроще. Но парижане и не заметили этого в связи с забавной случайностью.

вернуться

63

Боссе (мажордом императорского дворца). Анекдотические мемуары о домашней жизни дворца и некоторых ее событиях с 1805 по 1 мая 1814 года.

67
{"b":"4698","o":1}