A
A
1
2
3
...
26
27
28
...
33

Вот как они выглядят.

Восьмого марта 862 года Ранней космической эры точно в 15 часов 51 минуту 6 секунд (с точностью до одной сотой секунды), по узаконенному во всей Системе времени, экипажи космолёта «КБ-803» и Разведчика одновременно начали пробивать проход в Чёрной Реке. Это можно сравнить с тем, как если бы два небольших бура пытались пробить туннель сквозь огромную и мчащуюся с невероятной скоростью скалистую гору. Пользуясь этим туннелем, они намеревались вытащить из недр горы два других завязших в ней бура.

Поскольку программу действий для них составили самые талантливые умы человечества, буры начали свою работу исключительно точным и разумным образом. Они не пробивали свои туннели на ощупь, беспомощно. У них были свои расчёты, и они подходили к затерянным чуть сбоку, искоса, прокладывая кратчайшую дорогу к тому месту, где они должны были находиться.

К сожалению, это место не было известно точно. Экипаж «КБ-803» должен был вести свой поиск в значительной мере «по чутью». Положение отчаянно осложнялось ещё тем, что с некоторого времени спасатели двигались совершенно вслепую. И дело не становилось лучше от того, что глаза их видели по-прежнему. Уже тысячу лет известно, что в космосе от слепоты спасают лишь радио, радар и система обнаружения.

Дополнительную, и огромную, угрозу создавало само оружие спасателей. Если позитронометами управляли автоматы, выстрел попадал на расчётную дальность с точностью до сантиметра. Хватило бы обычной защиты из титанита, которой снабжены были все механопланеты, космолёты и скафандры, чтобы человек, попавший в непосредственную близость к вспышке — но вне её самой — был в безопасности. Но сейчас, в битве с Чёрной Рекой, огонь вели живые люди, пользуясь своими несовершенными чувствами. Здесь вообще трудно было говорить о настоящей точности. А ведь человек, оказавшийся в позитронной вспышке, был обречён, и никакой титанит его не спас бы. Люди об этом знали слишком хорошо. Даже дети помнили о трагической катастрофе на Плутоне, когда вследствие ошибки расчёта под огонь автоматически управляемого орудия попал большой рейсовый космолёт и в мгновение ока погибло около 2000 человек, — помнили, хотя прошло уже почти 400 лет.

И поэтому, когда на Главной Базе стало известно, что орудия Разведчика и космолёта вышли из-под контроля автоматов, Майк Антонов и Назим Шумеро взглянули друг на друга с неподдельным страхом.

— Они потеряли связь, — медленно проговорил Майк. — Значит, они будут вести операцию без помощи автоматов?

— Да… — шепнул Назим.

— А если… — начал Майк.

— Вдруг… — выговорил Назим.

Но ни один не закончил свою мысль.

И тут заговорила Долорес. Она пережила беспокойство и тревогу раньше, чем они. Теперь она была не только спокойна — она была полна надежд.

— О чём вы? — как можно равнодушнее спросила она.

Они молчали.

— Я жду! — многозначительно сказала она.

На Главной контрольной станции, где они находились, по-прежнему тишина. На экране — очертания Чёрной Реки. Но 12-й сектор слишком далеко, чтобы хоть как-нибудь приблизить изображение.

И всё-таки, несмотря на это, на чёрном контуре Реки внезапно появилась какая-то мелькающая рябь, словно отблески неимоверно далёких и неимоверно крохотных молний. В зале слышно только дыхание людей и мурлыканье супера, который неустанно и безуспешно ожидает информацию о сражении с Чёрной Рекой. При виде этих микроскопических дрожащих вспышек в глубине Чёрной Реки Долорес кричит:

— Слушайте, они начали операцию!

Назим кивает:

— Именно этого я сейчас и боюсь.

— Отважнейший пилот современности боится? — улыбается Долорес. — Не верю.

— От огня позитронного орудия нет защиты, — напоминает Майк.

Долорес кивает немного печально, немного насмешливо, становится рядом с ними, кладёт ладони на их плечи.

Они вглядываются в экран. Долорес притягивает их к себе.

— Мы могли поступить иначе? — спрашивает она.

— Нет.

— Был другой выход?

— Нет.

— Нужно было любой ценой спасать детей?

Молчание. Долорес улыбается насмешливо и тепло:

— Подумайте, ведь так хотел сделать робот. И ведь они сами ему не позволили.

— Они ещё дети, — ворчит Назим.

— Нет, — восклицает Долорес. — Это уже мыслящие люди. Вот уже несколько лет мыслящие люди. Мало этого?

— Нет.

— Вы думаете, они бы нам простили, если бы мы спасли только их?

— Наверно, нет.

— Наверно?

— Наверняка… нет.

Последнее «нет» Майк и Назим произносят одновременно. Майк поднимает на Долорес уже светлеющие, но очень измученные глаза и говорит ей:

— Спасибо.

Она проводит рукой по его седой гриве. «Сколько седины прибавилось сегодня?» — думает она.

— Но я не могу об этом не думать… — начинает Назим.

— Довольно! — перебивает Долорес. — Ты, отважнейший! Что ты трусишь за них? Они тебя не просили! Сами-то они, наверно, не трусят!

Майк поворачивается к суперу.

— Скажи, супер, трусят они или нет?

Все экраны, таблицы и циферблаты супера ярко разгораются. Супер — это триллион одновременных логических комбинаций. Триллион не отвечает целых семь — долгих, как вечность, — секунд. Потом он сообщает с обидой в голосе:

— Супер не знает.

Долорес прыскает. Ну что за шутки спрашивать супера, когда у него, бедняги, нет исходных данных! Ей немного жаль беднягу.

— А что ты предполагаешь? — спрашивает она.

Великолепнейший электронный мозг во всей Системе на сей раз испытывает явное оживление. Ответ звучит тотчас.

— Супер предполагает, — говорит он умудренно, — что они могут, но не обязательно.

И не успевает довольный собой — ответил! — Супер замолчать, как Долорес, Майк и Назим разражаются — впервые сегодня — громким смехом.

Они хохочут, хоть ничего ещё не известно, ничего не выяснено. Но в их смехе звучит надежда, несмотря на то что операция против Чёрной Реки именно сейчас вошла в критическую фазу.

* * *

О том, что от огня орудия нет защиты, первым подумал Алик. Он подумал об этом раньше, чем сестра и Ион, потому что Разведчик раньше, чем «КБ-803», открыл огонь. И эта мысль была для Алика самой страшной за весь этот страшный день.

А ведь Алик к тому же никогда ещё в жизни не чувствовал себя таким чудовищно одиноким, как сейчас. Конечно, о его — и своей — безопасности заботится незримо присутствующий Разведчик, но ведь речь идёт не о таком присутствии. Если бы рядом был хоть на минуту любой человек — дружелюбный, понятливый. Пусть даже такой как будто бы человек, как Робик. Впрочем, Робик, конечно, не понял бы, в чём дело. Он бы спросил своим вежливым голосом: «Чего ты боишься, если тебе не грозит опасность?» А если б Алик обиделся, он бы извинился и пустился в объяснения, что он — увы! — не человек и потому — увы, увы! — совершенно беспомощен именно в области эмоциональных конфликтов. И всё-таки даже такой разговор был бы сейчас счастливейшим событием.

Алик старается не думать. Он берет в кружок прицела все новые и новые приближающиеся к нему громады. Нажимает огневые клавиши орудий. Взламывает очередные волны и гребни Чёрной Реки. И всё это время усиленно старается не думать. Совсем не думать. Но разве можно хоть бы только подумать о том, что не будешь думать? Ведь само думание о недумании уже есть думание!

— Идиот! — со злостью обрушивается он на себя.

— Не понял, командир, — откликается сверхвежливый голос Разведчика.

— Молчи! — выкрикивает Алик, совершенно выбитый из равновесия этим неожиданным вмешательством Разведчика.

— Принято! — шепчет голос.

Алик ощущает стыд. Совсем не потому, что все здесь, кроме его собственных мыслей, записывается и станет потом известным всему миру. Он ощущает стыд перед самим собой.

— Отменяю приказ, — говорит он. — И прошу прощения.

— Принято. Пожалуйста.

Алик умолкает, потому что к Разведчику приближается новая густая волна мелких, как град, метеоров.

27
{"b":"4781","o":1}