ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— А потом?

— Потом? Ах, милая моя, — сказал Кевин, — все пойдет так, как суждено. Но я не сомневаюсь, что он станет бардом и на редкость мудрым человеком. Ты можешь не бояться за него, пока он на Авалоне. — Он нежно коснулся плеча Моргейны. — У него твои глаза.

Моргейне хотелось побольше расспросить его о мальчике, но она заговорила о другом.

— Празднество начнется только завтра, — сказала она, — но сегодня вечером ближайшие друзья и соратники Артура приглашены к нему на обед. Гарета завтра должны посвятить в рыцари, и Артур, который любит Гавейна как брата, оказал Гарету честь и пригласил его на семейный праздник.

— Гарет — достойный рыцарь, — отозвался Кевин, — и я рад, что ему оказали такую честь. Я не питаю особой любви к королеве Моргаузе, но ее сыновья — хорошие люди и верные друзья Артура.

Праздник был семейный, однако и близких родичей у Артура было немало: в канун Пятидесятницы за столом Артура сидели Гвенвифар, и ее родственница Элейна, и отец Элейны, король Пелинор, и ее брат, Ламорак; Талиесин и Ланселет, и третий из единоутробных братьев Ланселета, — Балан, сын Владычицы Озера, — и Боре с Лионелем, сыновья Бана, владыки Малой Британии. И Гарет был там, и Гавейн, как всегда, стоял за креслом Артура. Когда они вошли в зал, Артур попытался уговорить его сесть за стол:

— Садись сегодня вечером рядом с нами, Гавейн, — ты мой родич и законный король Оркнеев, и не подобает тебе как слуге стоять у меня за спиной!

— Я горд тем, что могу стоять здесь и прислуживать моему лорду и королю, сэр, — упрямо отозвался Гавейн, и Артур склонил голову.

— Из-за тебя я чувствую себя каким-то императором древности, — пожаловался он. — Неужели меня нужно охранять денно и нощно, даже в собственном моем замке?

— Величием своего трона ты равен этим императорам или даже превосходишь их, — стоял на своем Гавейн. Артур рассмеялся и развел руками.

— Что ж, я ни в чем не могу отказать моим соратникам.

— Так значит, — вполголоса сказал Кевин Моргейне — они сидели рядом, — тут нет ни заносчивости, ни высокомерия, а одно лишь желание порадовать соратников…

— Я думаю, это и вправду так, — так же тихо ответила Моргейна. — Мне кажется, что больше всего он любит сидеть у себя в чертогах и смотреть на мирную жизнь, ради которой он так много трудился. При всех его недостатках, Артур и вправду любит законность и порядок.

Некоторое время спустя Артур жестом призвал всех к молчанию и подозвал к себе юного Гарета.

— Сегодняшнюю ночь ты проведешь в церкви, в молитвах и бдении, — сказал он, — а завтра утром, перед обедней, любой кого ты изберешь, посвятит тебя в Соратники. Несмотря на молодость, ты служил мне верно и преданно. Если хочешь, я сам посвящу тебя в рыцари, но я пойму, если ты захочешь, чтобы эту честь тебе оказал твой брат.

Гарет был облачен в белую тунику; волосы золотым ореолом окружали лицо юноши. Он выглядел, словно дитя — дитя шести футов ростом, с плечами как у молодого быка. На щеках Гарета золотился мягкий пушок, столь красивый, что его жаль было брить. Он пробормотал, слегка заикаясь от юношеского пыла:

— Сэр, я прошу прощения… мне не хотелось бы оскорбить ни тебя, ни моего брата, но я… если можно… мой лорд и мой король… можно — в рыцари меня посвятит Ланселет?

Артур улыбнулся.

— Ну что ж, если Ланселет согласен, я возражать не стану.

Моргейне вспомнилось, как малыш Гарет играл с деревянным рыцарем, которого она для него смастерила, и величал его Ланселетом. Интересно, многим ли людям удается увидеть свои детские мечты воплощенными?

— Я почту это за честь, кузен, — торжественно произнес Ланселет, и лицо Гарета озарилось радостью. Но затем Ланселет повернулся к Гавейну и добавил:

— Но только если ты дашь мне дозволение, кузен. Ты заменяешь этому юноше отца, и я не хочу присваивать твое право…

Гавейн смотрел то на брата, то на Ланселета. Он явно чувствовал себя неловко. Моргейна заметила, что Гарет прикусил губу — возможно, юноша лишь сейчас осознал, что подобная просьба могла показаться оскорбительной его брату и что король оказал ему честь, предложив лично посвятить его в рыцари, — а он эту честь отверг. Да, при всей его небывалой силе и искусности во владении оружием Гарет все еще сущее дитя!

— Кто примет посвящение от меня, уже получив согласие от Ланселета? — угрюмо произнес Гавейн.

Ланселет жизнерадостно обнял обоих братьев.

— Вы оба оказали мне большую честь, даже слишком большую. Ну что ж, юноша, — сказал он, отпуская Гарета, — иди за своим оружием. Я присоединюсь к твоему бдению после полуночи.

Гавейн подождал, пока юноша быстро, размашисто вышел из зала, затем произнес:

— Тебе следовало бы родиться одним из тех древних греков, про которых рассказывалось в саге, что мы читали мальчишками. Как там его звали — а, Ахилл, тот самый, который нежно любил молодого рыцаря Патрокла, и даже самые красивые дамы троянского двора его не интересовали. Видит Бог, для любого мальчишки при дворе ты — герой. Жаль, что ты не склонен к греческим обычаям в любви! Ланселет побагровел.

— Ты мой кузен, Гавейн, и потому можешь позволять себе подобные высказывания. Ни от кого другого я бы этого не потерпел, даже в шутку.

Гавейн расхохотался.

— О да, шутка — в адрес того, кто делает вид, что беззаветно предан одной лишь нашей добродетельнейшей королеве…

— Как ты смеешь! — вспыхнул Ланселет и, развернувшись, схватил Гавейна за руку — с такой силой, что едва не сломал тому запястье. Гавейн попытался вырваться, но Ланселет, хоть и уступал своему противнику в росте, заломил ему руку за спину, рыча от ярости, словно взбешенный волк.

— Эй, вы! Не смейте драться в королевских чертогах! С этим возгласом сэр Кэй неуклюже врезался между сцепившимися противниками, а Моргейна поспешно произнесла:

— Что же тогда ты скажешь о всех тех священниках, которые утверждают, будто беззаветно чтят Деву Марию, ставя ее превыше всех земных созданий, а, Гавейн? Или ты скажешь, что на самом деле все они питают постыдное плотское тяготение к этому их Христу? А ведь и правда, говорят же, что лорд Христос никогда не был женат и что даже среди его двенадцати избранных учеников был один, которого он прижимал к груди во время той вечери…

— Моргейна, прекрати! — возмущенно воскликнула Гвенвифар. — Что за богохульные шутки!

Ланселет отпустил руку Гавейна. Гавейн принялся растирать помятое запястье, а Артур неодобрительно уставился на обоих.

— Вы ведете себя, как мальчишки, кузены, — так и норовите устроить потасовку из-за какой-то чепухи. Мне что, приказать Кэю отвести вас обоих на кухню, чтоб вас там выпороли? Ну-ка, сейчас же помиритесь! Я не слышал никакой шутки, но какой бы она ни была, Ланс, она не стоит ссоры!

Гавейн хрипло рассмеялся и произнес:

— Я пошутил, Ланс, — я знаю, что слишком много женщин добиваются твоей благосклонности, чтоб моя шутка была правдой.

Ланселет пожал плечами и улыбнулся — но выглядел он, словно взъерошенная птица.

— Каждый мужчина при дворе завидует твоей красоте, Ланс, — рассмеялся Кэй, потер шрам, что навеки растянул его губы в ухмылку, и добавил:

— Но может, не такое это и благо, а, кузен?

Общее напряжение разрядилось во взрыве смеха, но некоторое время спустя Моргейна, идя по замку, заметила Ланселета, все такого же взволнованного и взъерошенного.

— Что беспокоит тебя, родич?

— Думаю, мне следует удалиться от двора, — со вздохом отозвался Ланселет.

— Но моя госпожа не даст тебе дозволения удалиться.

— Я не стану говорить о королеве даже с тобою, Моргейна, — холодно отозвался Ланселет. Теперь настала очередь Моргейны вздохнуть.

— Я не страж твоей совести, Ланселет. Если Артур не осуждает тебя, то кто я такая, чтоб тебя упрекать?

— Ты не понимаешь! — с пылом воскликнул Ланселет. — Ее отдали Артуру, словно овцу на ярмарке, словно вещь, потому что ее отец хотел породниться с Верховным королем, а она была ценой сделки! И все же она слишком верна, чтобы роптать…

10
{"b":"4952","o":1}