1
2
3
...
73
74
75
...
79

На лице его отражалась такая печаль и вина, что Гвенвифар просто не могла на это смотреть.

— Многих…

— Я помню, что ударил Мордреда, будь он проклят. Я знаю, что ранил его — тогда я еще действовал осознанно. Не думаю, — в голосе Ланселета зазвучали жесткие нотки, — что мне посчастливилось его убить — верно?

Гвенвифар молча покачала головой.

— Кто же тогда?

Гвенвифар не ответила. Ланселет схватил ее за плечи — столь грубо, что на мгновение она испугалась этого воина, в котором не осталось ничего от ее возлюбленного.

— Гвен, ответь же, ради Бога! Неужто я убил своего кузена Гавейна?!

— Нет, — мгновенно отозвалась Гвенвифар, радуясь тому, что Ланселет назвал именно Гавейна. — Клянусь — не Гавейна.

— Это мог быть кто угодно, — сказал Ланселет, взглянул на меч — и его передернуло. — Честно слово, Гвен, я даже не осознавал, что в руках у меня меч. Я ударил Гвидиона, словно пса, — и после этого я ничего не помню, до того самого момента, как мы уже выехали на дорогу…

Он опустился на колени перед Гвенвифар. Его била дрожь.

— Кажется, я снова сошел с ума, как прежде… Гвенвифар захлестнула неистовая нежность; она обняла Ланселета и притянула к себе.

— Нет, нет, — шептала она, — о, нет, любимый… во что же я тебя втянула… немилость, изгнание…

— И ты еще говоришь об этом, — так же шепотом отозвался Ланселет, — после того, как я лишил тебя всего, что было тебе дорого…

Позабыв обо всем, Гвенвифар прижалась к Ланселету и воскликнула:

— Видит Бог — тебе стоило это сделать давным-давно!

— Но ведь и сейчас еще не поздно — теперь, когда ты рядом со мной, я снова молод, а ты — ты никогда еще не выглядела прекраснее, любимая моя, единственная…

Он уложил Гвенвифар на плащ и вдруг порывисто расхохотался.

— Теперь никто не встанет между нами, никто не помешает нам, моя… Гвен, о, Гвен…

Гвенвифар заключила Ланселета в объятия, и ей вспомнилось встающее солнце, и комната в доме Мелеагранта. Сейчас все было почти как тогда, и Гвенвифар отчаянно приникла к возлюбленному, словно во всем мире не осталось никого и ничего, кроме их двоих.

Они немного поспали, завернувшись в один плащ, а когда проснулись, оказалось, что они по-прежнему держат друг друга в объятиях; сквозь зеленый полог листвы пробивалось солнце. Ланселет улыбнулся и коснулся лица Гвенвифар.

— Знаешь… я впервые просыпаюсь в твоих объятиях и ничего не боюсь. И потому я счастлив, несмотря ни на что… — Ланселет рассмеялся, и в его смехе прозвучал отголосок безумия. В его седых волосах запутались сухие листья, и в бороде была листва, а туника безнадежно измялась. Гвенвифар провела рукой по голове и поняла, что у нее в волосах тоже полно листвы и травинок. Гребня у Гвенвифар не было, но она кое-как расчесала волосы пальцами, заплела косы и перевязала их полосками ткани, оторванными от подола изорванной юбки.

— Ну мы и оборванцы! — со смехом произнесла Гвенвифар. — Кто теперь узнает в нас Верховную королеву и отважного Ланселета?

— Для тебя это важно?

— Нет, милый. Ни капельки.

Ланселет вытряхнул сор из волос и бороды.

— Мне, пожалуй, следует встать и поймать коня, — сказал он. — Может, тут поблизости отыщется какой-нибудь хутор, и мы сможем раздобыть там немного хлеба для тебя или глоток эля… При мне нет ни единой монеты, и вообще ничего ценного, не считая меча да еще вот этой штучки, — он коснулся маленькой золотой фибулы, которой была застегнута туника. — Так что сейчас мы с тобой — пара нищих. Но если нам удастся добраться до владений Пелинора… Мне там принадлежит дом — тот, в котором жили мы с Элейной, — там мы найдем и слуг, и золото, и сможем уехать за море. Ты поедешь со мной в Малую Британию?

— Поеду — куда ты захочешь, — прошептала Гвенвифар дрожащим голосом. В этот миг она говорила совершенно искренне; она готова была ехать с Ланселетом куда угодно: в Малую Британию, в Рим — да хоть на край света, лишь бы быть рядом с ним!

Она снова прижалась к возлюбленному и в его объятиях позабыла обо всем.

Но позднее, несколько часов спустя, когда Ланселет усадил ее на коня и они неспешно двинулись прочь, Гвенвифар погрузилась в тревожные раздумья. Да, несомненно, они могут покинуть Британию. Но слухи о том, что стряслось прошлой ночью, разойдутся повсюду, навлекая на Артура позор и презрение, и ему придется разыскать их, куда бы они ни сбежали — ради спасения собственной чести. А Ланселет рано или поздно, но узнает, что убил друга, что был ему дороже всех на свете — всех, кроме самого Артура. Ланселет совершил это, ослепленный безумием, но Гвенвифар знала, что он все равно будет терзаться от горя и вины, и всякий раз, глядя на нее, будет вспоминать не о том, что она — его возлюбленная, а о том, что из-за нее он, сам того не ведая, убил друга и что из-за нее он предал Артура. Если из-за нее Ланселету еще и придется вступить в войну с Артуром, он ее возненавидит…

Нет. Он по-прежнему будет любить ее, но никогда не сможет забыть, чью кровь он пролил ради того, чтобы обладать ею. И ни любовь, ни ненависть в его душе так и не сумеют одержать верх, и он будет жить, раздираемый надвое; и настанет день, когда они разорвут его разум в клочья, и он снова лишится рассудка. Гвенвифар прижалась к Ланселету, ощущая тепло его тела, и заплакала. Впервые она осознала, что на самом деле она сильнее Ланселета, и эта мысль была для нее, что рана в сердце.

И потому, когда они снова остановились, глаза ее уже были сухи, но Гвенвифар знала, что отныне сердце ее никогда не перестанет стенать и скорбеть.

— Я не поеду с тобой за море, Ланселет, — сказала Гвенвифар. — Я не желаю ввергать соратников в раздоры. Иначе к тому дню, когда… когда Мордред возьмется за свое, все они перессорятся. А в тот день Артуру понадобятся все его друзья, сколько их ни есть. Я не хочу быть такой, как та леди, жившая в древности — ну, та красавица из саги, которую ты частенько рассказывал. Как там ее звали — Елена? Та, из-за которой все короли и рыцари поубивали друг друга под Троей.

— Но что же ты будешь делать?

Гвенвифар изо всех сил старалась не слышать этого, но все-таки услышала: наряду с горем и замешательством в голосе Ланселета прозвучало облегчение.

— Отвези меня в Гластонбери, — сказала она. — Я в юности училась в тамошнем монастыре. Туда я и отправлюсь и скажу монахиням, что это злословие людское привело к тому, что вы с Артуром поссорились из-за меня. Потом, немного погодя, я отправлю Артуру весть, чтоб он знал, где я, и знал, что я не с тобой. И тогда он сможет помириться с тобой, и честь его не пострадает.

— Нет! — попытался возразить Ланселет. — Нет, я не могу расстаться с тобой.

Но Гвенвифар поняла — и сердце у нее упало, — что она без труда сумеет переубедить его. Наверное, несмотря на все доводы разума, она все-таки надеялась, что Ланселет станет бороться за нее, что его воля и страсть преодолеют все преграды, и он вправду увезет ее в Малую Британию. Но от Ланселета нельзя было ожидать подобного. Он не в силах был изменить себя; и каким бы он ни был — он ничуть не изменился с тех самых пор, когда Гвенвифар полюбила его. Каким он был, таким он и остался, и таким она и будет любить его — до самой смерти. В конце концов Ланселет сдался, перестал отговаривать Гвенвифар и свернул на дорогу, ведущую в Гластонбери.

Когда Ланселет и Гвенвифар наконец-то вошли в лодку, что должна была перевезти их на остров, лежащая на воде тень церкви уже была по-вечернему длинной, и над озером плыл «Ангелюс» — колокольный звон, призывающий к чтению молитвы Богородице. Гвенвифар склонила голову и зашептала слова молитвы.

«Мария, святая Матерь Божья, смилуйся надо мной, грешной…» И на миг Королеве почудилось, будто ее осиял нездешний свет — как в тот день, когда в пиршественной зале Камелота явлен был Грааль. Ланселет, понурившись, сидел на носу ладьи. С того мгновения, как Гвенвифар объявила о своем решении, он ни разу не коснулся ее, и Гвен была лишь рада тому; одного-единственного его прикосновения хватило бы, чтоб вся ее решимость исчезла без следа. На Озеро лег туман, и Гвенвифар вдруг померещилась тень, похожая на тень их собственной лодки — ладья, затянутая черной тканью, с черным силуэтом человека, восседающего на носу, — но нет. Это была тень, всего лишь тень…

74
{"b":"4957","o":1}