ЛитМир - Электронная Библиотека

Положение незавидное, долго так продолжаться не может — она было решила пойти в палатку соснуть, однако к тому моменту лагерь уже был разбит и ровный гул тысяч голосов стоял над поймой.

Были поздние сумерки — легкие, тончайшие, одновременно позолоченные и посеребренные. Все четыре луны выплыли на небосвод — три в полной фазе и одна ущербная. Все они лили мерцающий невесомый свет на чуть подкрашенную густо-вишневым цветом землю. Стих ветерок, с небес чуть покапало — и вновь все замерло… Дарковер погружался в сладостную ночь, которая не часто выпадала даже в разгар лета. Это было время сказок, привидений, час посещения земли рожденными ею богами. Вечерняя свежесть полнила сердца и груди живительным, пьянящим воздухом…

— Четыре луны… Надо же!.. И перед битвой… — скрывая смущение, засмеялся Ранальд. — Какие только безумства не совершаются в такую ночь! Знаете, что говорят в Тендаре? Того, что случилось в ночь четырех лун, уже не забудешь, от того не откажешься…

Руйвен с непробиваемо холодной вежливостью заметил:

— Подобная ночь относится к числу священных, приятель. Сколько я посвятил часов молениям и медитации, но высшее наслаждение испытал именно в такие часы. Если бы не солдаты… — он недовольно поморщился и обвел рукой лагерь, где уже горело множество костров и сквозь плотный гул легко прорывались отдельные вскрики, возгласы, песни, — я бы с охотой занялся самосозерцанием.

Это было сказано просто, как отметила про себя Ромили, и в то же время напыщенно, видно, брату тоже случалось впадать в грех гордыни. Если он и опростился, то явно не до конца. И чтобы добраться до заветной, тусклой, серенькой, под цвет рясы, простоты, ему еще надо много потрудиться. Такую ночь упускать нельзя… Ромили встряхнула головой, а Ранальд как ни в чем не бывало объяснил:

— Королевские интенданты выдали солдатам двойную порцию вина — этого, конечно, недостаточно, чтобы нарезаться вдрызг, но попеть можно. Тем более если душа просит… У нас здесь есть такие мастера — заслушаешься!.. — Он предложил Ромили свою руку. — Не желаете присоединиться? Можно пройти к огню, где сейчас расположился мой прежний отряд. Там у меня была троица… нет, четверка таких певунов… Они ходили и распевали по тавернам. Что, спрашиваете, пели? Что закажут… На пиво и закуску всегда хватало, случалось, и деньгами их награждали. Будьте уверены, они ребята хорошие… Что? Мои стрелки… Отличные ребята, меченосица. Да что вы, никакого хамства — я с ними уже столько протопал… Знаем друг дружку до гвоздика на подметке сапога… Любезные парни…

— Что-то по их голосам не слышно, чтобы они были большие мастера, — ответила Ромили, прислушиваясь к нестройным хорам то в одном, то в другом углу лагеря. Ранальд засмеялся:

— Они же не подражают благородным. Они поют по-своему. Называют себя Братьями Песен Ветра… Что? Нет, они не все родные братья, двое двоюродные. То, что вы слышите, — это не они. Братья Песен Ветра не начнут, пока не соберутся люди, не затихнут горлопаны у других костров. Тут целый ритуал… Так как, не желаете?..

От такого приглашения отказаться было невозможно, и все равно Ромили еще несколько мгновений колебалась. Она по-прежнему неважно себя чувствовала. Лучше, конечно, отправиться спать, но раз впереди намечается концерт, какой может быть сон? Это Руйвен, по-видимому, обладает секретом медитации, когда все нормальные люди веселятся, души хохочут, слушают песни. Ведь завтра или послезавтра в бой! Она решительно приняла протянутую руку.

Четыре луны залили зыбким оранжевым с серебряным отливом сиянием всю округу. В лагере было светло как днем — может быть, пасмурным, тусклым, но удивительным и сказочным. Все природные краски смешались — следы на траве поблескивали красным отсветом, ее плащ неожиданно стал сиреневым, малиновая офицерская накидка с пелериной Ранальда теперь казалась фиолетовой… Пока они добирались до костра, где собрались певцы, Ромили метнула мысль в сторону разбредшихся по пастбищу коней, отыскала Солнечного. Редкая умиротворенность, сытое удовлетворение коня не передались ей — девушку охватило странное беспокойство. Солдаты у костров ревели песню, слова которой трудно было назвать приличными, посвящена она была скандальным историям, случавшимся с представителями высшей знати:

Хранитель Башни Арилинн

Соблазнил девчонку в поле,

Поманил цветочком киресета;

Вскоре трое появились,

Два младенца — эммаска,

Третий — я!

Солдаты ревели с необыкновенным воодушевлением…

— Если эту песню, — объяснил Ранальд, — исполняют где-нибудь на Арилиннском плато, то упоминают Нескью, а здесь, на Валеронских равнинах, только Арилинн. Между ними всегда существовала неприязнь…

— Любопытными делами, однако, занимаются в Башнях, — заметила Ромили. До сих пор ее представления об этих образовательных центрах складывались из слухов, рассказов очевидцев и наблюдений за совершенно помешавшимся на святости Руйвеном. А тут на тебе! Экий козлик этот хранитель Башни Арилинн…

Ранальд неожиданно хихикнул.

— Я несколько лет провел в Башне — как раз сколько надо, чтобы научиться контролировать свой ларан. Вы, должно быть, знаете, как это делается… Когда меня привезли туда, мне было тринадцать лет — как раз начал созревать. И вот это возбуждение страсти, разлитое вокруг, буквально изводило меня. Я же все воспринимал отчетливо, каждую струйку похоти, истекавшую от сук на ферме. Подобная возбудимость очень расстраивала мою гувернантку — я же еще школьником был! Естественно, она была старой девой с каменным, надменным лицом… Что? Да-да, знаете, еще уголки губ так скорбно опущены вниз. Я же проникал в ее мысли и готов поклясться… Что? Она готова была кастрировать меня, как вьючного червина, лишь бы сохранить мое целомудрие.

Ромили не выдержала и рассмеялась, но как-то неуверенно, отстраненно. Он почувствовал, что соседке неловко, и смущенно извинился:

— Простите, я забыл, что вы христофоро и подобные разговоры не для вас. Знаете, могу заверить… Что? Все девушки очень разные — могу судить по своим четырем сестрам. Ведь я невольно воспринимал их мысли и подспудные желания… Что? Пока не научился контролировать свой ларан. Так вот, они были изнеженные создания, но вы-то выросли в горах, работаете с животными, уж вы-то должны знать, что к чему. Собственно, что в этом непристойного, почему мы должны стыдиться красоты мира… Что? Этим, я думаю, и живет земля…

Ромили слегка покраснела, однако этот разговор в общем-то не был ей неприятен. Она вспомнила ту одуряющую, трепещущую страсть, которой полнились холмы Киллгард в разгар лета. Все вокруг «Соколиной лужайки» изнывало от любовного томления. Вспомнились светлые ночи на пастбище — ржание жеребцов и кобыл, рев червинов, собачьи свадьбы, особенно бурные в это время года. Она сама в ту пору, даже будучи ребенком, ощущала прилив смутных томительных желаний. Они не были направлены на какое-то конкретное существо, однако это было, было…

— Послушайте, — отвлек ее Ранальд, — вот певцы…

У костра, где сгрудились солдаты, расположившиеся прямо на траве, сидели на ящиках четверо — все в униформе, задумчивые, притихшие; в руках держали наполненные пивом кружки. В центре сидели двое — высокий и дородный здоровяк и густо заросший гривой темно-рыжих волос, с кустистыми бровями и лохматой бородой мужчина. Слева от них располагался добродушный толстяк — личико у него было чистое, розовое, ухмылка кривая, едкая; справа костлявый, высокий солдат с лицом, напоминавшим лошадиную морду, с красными, по-крестьянски огромными, добрыми руками. Он-то и запевал. Ромили, услышав его — певцы прежде, чем начать, несколько минут спевались, — обмерла. У него был высокий, чуть подрагивающий — соловьиный — тенор. Без всякой примеси слащавости… Сильный, свободный, заставлявший вздрагивать сердца слушателей…

Начали они с удалой, часто исполняемой в кабаках, любимой народом песенки:

Хвала Алдонесу, что создал локоть он

И что руке сгибаться так удобно.

Ведь будь она длинней,

100
{"b":"4958","o":1}