A
A
1
2
3
...
20
21
22
...
93

— Моя олешка амикан вози! — решительно отрезал Николай.

Подвели учага вроде бы крепкого вида. Николай заставил сопящего Михалыча сесть на оленя, с беспощадным видом прогнал животное по кругу. Михалыч кряхтел и ворчал, ругался нехорошими словами, но соскочить с оленя не решался. А сбросить самому такую тушу оленю не хватало силы.

— Однако, тебе запасной олешка надо. Один уставай, не беги, я тогда другой бери. Тебе два олешка в запас надо.

Со стороны стада доносился страшный шум — выбирали оленя на мясо.

— Я тебе тоже дарил! — шумел Николай. — Ты мне путилька, я тебе олешка. Не кушай констерва! Олешка правильнее кушай.

Захватив олений рог маутом, его подтаскивали ближе к человеку. Федя, старший сын Николая, аккуратно щупал каждого, обсуждал что-то с остальными. Эвенки что-то обсуждали, спорили, хмурились, махали руками. Смотреть на них было интересно, как в кино, и совершенно непонятно, о чем спорят. Правильный выбор оленя был для них невероятно важен, принципиален для эвенков. Чуть ли не час ловили, обсуждали оленей.

— Этот вкуснее, — решили они наконец.

Оставалось только верить на слово. Ехали вроде бы в лагерь, но какой-то другой, совсем незнакомой дорогой. Михалыч сказал эвенкам, где тот стоит, и этого было достаточно; эвенки сами знали, куда и как надо попасть, нечего повторяться. То ли эвенки знали дорогу легче и короче, то ли по той, вдоль озера, на олешках было не пройти (правда, непонятно почему).

Показалось озеро, исчезло. Солнце светило в правый бок, потом в левый, потом снова засветило в правый. Шли между лиственниц, по сфагновой целине, без всяких признаков тропинки. Почему именно здесь?!

— Трахт! — показывали эвенки на совершенно нетронутую поверхность сфагнового мха, безо всяких признаков не то что тракта, но и никаких следов присутствия или там работы человека. Первобытные люди улыбались непониманию глупцов так же, как неумению ездить верхом, как незнанию, какой олень вкуснее.

Ехали шумно, переговариваясь почти в голос, пять человек на оленях, заводные олени для Николая, для Михалыча, еще один олень на мясо. И все же в одном месте видно было: высокий рыжий зверь, загребая длинными ногами, бесшумно пробирается между лиственниц. В другом видно было место, по которому прошел кто-то тяжелый, и глубокие следы, сантиметров тридцати длиной, наполнялись еще влагой с ягеля. Эвенки не собирались охотиться, сейчас они шли за другим. Но почему Женя с Михалычем не встретили никакой живности по дороге сюда? Потому что тогда стоял день, а тут дело шло к вечеру, солнце клонилось к горизонту, не первый час все садилось и никак не могло сесть? Потому что повисли серые сумерки — с позволения сказать, «вечер»? Или потому, что сами звери смутно чувствуют чужеродность русских и некое единство с эвенками? Что-то вроде «мы с тобой одной крови, ты и я»? Как знать…

Во всяком случае — теперь-то в тундре зверье было!.. А лагерь стоял, хорошо видный издалека, и очень радовал сердце.

— Михалыч, да вы с целым караваном!

— Знакомься, Игорь, Николай, Федя, Саша.

— Я не Саша! Я Саня!

— Ну да, Саня, Валера, еще один Коля…

— Почему «еще один»? Нет другой Коля! Я один Коля!

— Ну да, ну да… Один Николай, один Коля.

Приезд эвенков внес что-то веселое, чуть ли не праздничное в жизнь лагеря. Какие-то новые люди, новые звуки и запахи, олени, рогов полная тундра, веселый шум, расспросы.

Эвенки с любопытством рассматривали лагерь: палатки, тент, натянутый над раскладным столом, с раскладными стульями вокруг. «Однако, совсем лишнее вози!» Заглядывали в палатки, в шестиместную, жилую, в хозяйственную, набитую продуктами и инструментом. Были еще две двухместные палатки — в одной поселился Михалыч (а Евгений сразу же сбежал от папы ко всем, в шестиместку). Другая была личной собственностью Игоря Андронова, и он взял ее, сам не очень зная для чего. Частью — жить в ней самому, как полагается почтенному человеку. Частью — а вдруг пригодится. На самом деле он тут же сбежал к Михалычу, в «офицерскую» палатку, а в своей собирался сделать лабораторию. Правда, непонятно, когда и какого рода лабораторию, но и не все ли равно?

Эти мелкие палатки вызвали презрение у эвенков, как и раскладная мебель. Вот шестиместная…

Чай им тоже нравился не всякий, а только если бросить в чайник полпачки и поварить. Этот жуткий, почти черный напиток эвенки хлестали с восторгом, поедая все, что им давали.

Михалыч вытащил бутылку, к полному восторгу эвенков. Михалыч окончательно был признан тем, у кого «есть тяма», и Николай стал у него выяснять, сколько вообще Михалыч должен «путилок». Выяснилось, что вторую Михалыч им даст на дорогу. Михалычу вообще начинало казаться, что гости несколько подзадержались.

Но получился прокол. Вторую эвенки выпили здесь же, совершенно никуда не собираясь. Так и сидели повсюду, курили трубки, пели песни, лезли везде, где хотели. Лагерь, «геоморфологи», поиски земляной мыши, палатки, падающий с оленя Женя, кипящий в котелке кошмарный чай — все это было очень интересно и составляло яркое пятно в их довольно скучной, пустой жизни. Почти весь год проводили они без общества других людей, кочуя по тайге и по степи, окруженные интересным (особенно глядя из города), но темным миром зверей и растений. В этом мире лиственниц, лосей, рыб, снега, оленей и облаков все повторялось изо дня в день, из года в год, из поколения в поколение. И уходить оттуда, где есть что-то новое и яркое, они вовсе и не собирались.

Махнув на эвенков рукой, Михалыч скомандовал ложиться. Народ и сам подустал, и не столько даже от работы, а от этого первого дня не в городе, а на постоянном ветру, возле озера с полурастаявшим льдом. Горели щеки, менялась походка, и все-таки клонило в сон.

— Значит, завтра. Игорь, кого возьмешь по Коттуяху?

— Например, Алешу и Сергея. Парни, согласны?

— Ну, елки…

— Конечно, согласен.

— А на Исвиркет пойдут, получается, Андрей с Павлом и с Мишей. Нормально?

— Само собой, трое самых крепких. А вы, шеф, опять отрываетесь?

— Ну, надо же кому-то и лагерь посторожить. Тем более, наших новых друзей полон лагерь, и когда они уйдут — Бог весть.

— А я вам говорю, Михалыч, теперь они вовсе не отцепятся. Я уже чай перепрятал, потому что с их темпами никаких запасов нам не хватит. А не дашь — таежное гостеприимство нарушать. То есть тундровое.

— Кое-что, по правде говоря, и я сам спрятал. Часть консервов, сахар.

— Поглядим, что будет завтра…

А завтра… Ну что могло быть завтра?! Утром двадцать третьего мая дежурные извлекли из хозпалатки двоих мирно спавших эвенков. К их чести будет сказано, встали они моментально и стали вовсю помогать. Может быть, они очень не хотели обращать внимание хозяев на то, что кто-то жрал сахар, зачерпывая его прямо из мешка целыми пригоршнями. Не исключено также, что им хотелось затушевать и другое обстоятельство, что кто-то писал, лежа непосредственно на ящиках с тушенкой, и еще очень хорошо, что на них, — банки-то можно отмыть, а не на мешок с макаронами.

Но, во всяком случае, эвенки очень старались быть полезными. Федя отвел в сторону загрустившего мясного оленя, мгновенно очень ловко (сердобольный Алеша содрогнулся при виде слез, покатившихся по морде животного) ударил его финкой под лопатку. Олень крупно вздрогнул и вдруг расставил передние ноги пошире, опустил между них голову. По телу животного пробегали волны крупной дрожи. Ноги у него тоже начали мелко дрожать, а сам олень вдруг пошатнулся, выпрямился, снова пошатнулся и стал крениться то в одну, то в другую сторону, все время загребая, переступая тонкими ногами. И наконец упал, перекатился на спину, отбрасывая рогатую голову с закушенным языком, поводя в воздухе ногами.

Федя с интересом наблюдал, как животное умирает, а тут побежал собирать кровь в миску.

— Зачем?

— Кушить будем.

Забежав вперед, стоит сказать, что никто, кроме эвенков, крови оленя не «кушил», но сами эвенки за завтраком с удовольствием макали туда хлеб и наворачивали ложками.

21
{"b":"5305","o":1}