ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Понятно. А откуда ты знаешь, как меня зовут? Девушка улыбнулась и посмотрела на табличку на лацкане докторского халата. Врач рассмеялся.

– Черт, никак не могу привыкнуть к этим вывескам… Кто у нас здесь? – Он указал на палату.

– Женщина, которую на ночь перевели из аллергологии. Ей назначен курс антибиотиков – канамицин и гентамицин.

– Ну-ну. – Врач фамильярно потрепал девушку по щечке. Девушка смутилась, но не отстранилась. – Закончишь дела – приходи ко мне в ординаторскую, чайку попьем.

И ушел, что-то насвистывая себе под нос.

Медсестра вошла в палату, безошибочно ориентируясь в темноте, остановилась у кровати, на которой лежала больная (девушка хорошо запомнила ее: молодая женщина с длинными черными волосами, довольно привлекательная, несмотря на заостренные болезнью черты лица), и включила ночник.

В соседней палате сидели двое. Дежурный врач уже знал, что одного из них – старшего, с седыми висками – зовут Сергей Павлович Туровский, а младшего – Борис (фамилия благополучно вылетела из головы). Борис был одет в больничную пижаму легкомысленного канареечного оттенка – в подобных нарядах щеголяло все отделение, вызывая мысль о театре-балагане. Грудь под пижамой была туго стянута бинтами: Борис исправно играл роль работяги, навернувшегося на стройке со ступенек лестницы. Набор рентгеновских снимков (подлинных, но чужих) прилагался к истории болезни. Медсестер в профессиональные милицейские секреты никто не посвящал, поэтому Борису приходилось сносить полный курс лечения несуществующего закрытого перелома.

Он позвонил Туровскому в пятом часу вечера, увидев на посту незнакомую медсестру. Через двадцать минут Сергей Павлович приехал в клинику и прошел в отделение через запасной выход.

– Где она сейчас? – спросил Туровский дежурного врача.

– Делает укол пациентке в восьмой палате, – сказал тот. Помолчал и добавил: – Вы показывали мне фотографию той… Ну, кого вы ищете. По-моему, ничего общего.

– Она обучена менять внешность, – коротко отозвался Туровский. – Вы не заметили ничего странного в ее поведении?

Врач озадачился.

– Ну, разве что она хорошо видит в темноте…

– То есть?

– Там, в коридоре, почти темно… А она разглядела табличку у меня на халате. Дурацкое правило: все должны носить таблички с именами, как продавцы в супермаркете… Вы сказали, она обучена менять внешность. А чему еще она обучена?

– Много чему, всего и не упомнишь. Но в основном – убивать.

– Она вооружена? – Врач нахмурился и вдруг заорал шепотом: – И вы позволили ей прийти в больницу? Вот так, запросто?! Вы, недоумки! Почему вы не выставили охрану? Почему не перекрыли входы, мать вашу?!

– Охрану выставляют для того, чтобы никто посторонний не проник на территорию. А сейчас перед нами стоит обратная задача.

– Ага, – врач задохнулся от возмущения. – Значит, эта девочка – профессиональный убийца, и вы решили взять ее с поличным, в момент выстрела, да? А о больных вы подумали? Или вам лишь бы орденок на грудь повесить?

– Она пришла не убивать, – тихо сказал Туровский.

– Вот как? А зачем же?

– Увидеть отца.

Сергей Павлович поднялся на ноги, непроизвольно шевельнул левым плечом, чтобы ощутить пистолет в кобуре под мышкой… «Какой, к черту, пистолет, – остановил он себя. – Я все равно не воспользуюсь им – даже при самых гнусных обстоятельствах. Даже если эти обстоятельства будут вовсе уж безвыходные, даже если Аленка (если это Аленка!) начнет и впрямь убивать меня – как она это умеет: ножом, заколкой для волос, голыми руками…»

Даже тогда.

Вспомнилась вдруг Наташа Чистякова, убитая в санатории на берегу Волги: та тоже не взяла в руки оружие, услышав стук в дверь – роковая промашка, стоившая ей жизни… У тебя есть все шансы повторить недавнюю историю, майор, все шансы…

«Наплевать, – решил он. – Я просто хочу посмотреть Аленке в глаза. Не может же она, черт возьми, до сих пор оставаться бездушной боевой машиной. Боевые машины быстро погибают: у них слишком ограничен запас живучести (явная недоработка того, кого когда-то звали Жрецом). А самое главное – боевая машина никогда не пришла бы к раненому отцу…»

– Останьтесь здесь, – велел он Борису и дежурному врачу, а сам вышел в коридор. Однако ни врач, ни Борис не послушались: Туровский услышал, как они напряженно топают следом.

Он чуть не налетел на медсестру. Девушка испуганно охнула и неуверенно произнесла:

– Степан Олегович…

– Что еще? – так же растерянно спросил тот.

– У меня больная пропала.

– Что значит «пропала»?

Медсестра беспомощно развела руками:

– Ее нет в палате.

– Подумаешь. В туалет вышла…

Девушка всхлипнула:

– Она же не может ходить!

– Это та, которую перевели из аллергологии сегодня утром? – резко спросил Туровский.

– Да. – Личико девушки удивленно вытянулось. – А вы кто такой? Что вы тут делаете?

«Она снова меня провела, – подумал Сергей Павлович. – Совсем как недавно в отеле: украла платье официантки, а притворилась переводчицей. Что ж, и в этот раз она поступила логично: молодая медсестра, новенькая, с подходящей внешностью – я просто обязан был клюнуть на приманку…»

Он рывком преодолел расстояние до дверей палаты интенсивной терапии: там, в палате, лежал в коме Игорь Колесников. Борис Анченко замер сбоку, вжавшись спиной в стену, с табельным «Макаровым» наизготовку.

«Назад! – беззвучно рявкнул Туровский. – Я один…»

На этот раз они вняли: Борис, дежурный врач Степан Олегович и медсестричка – вся кавалькада остановилась посреди коридора и замерла.

Сергей Павлович отворил дверь и вошел в палату.

Здесь горел свет. Туровский зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, то увидел рядом с кроватью Колесникова молодую женщину в больничном халате. Услышав шаги, она обернулась.

– Алена, – тихо произнес Сергей Павлович.

Она не пошевелилась. Она была совершенно неподвижна. «Мать твою, почему она неподвижна, – с непонятной злостью подумал Туровский. – По всем законам она уже должна была вскочить, обезоружить меня (пистолет в наплечной кобуре), взять в заложники, потребовать машину к центральному входу…»

Почему она ничего не предпринимает?

Снова стукнула дверь. Туровский оглянулся через плечо, тяжело посмотрел на застывшего на пороге Степана Олеговича и процедил сквозь зубы:

– Я же сказал, сюда не входить!

– Ну извини, – с усмешкой отозвался доктор. Что-то странное почудилось вдруг в его интонации.

Что-то странное почудилось в его глазах – совсем не подходящих для врача, как же, я не заметил этого раньше…

Глаза были холодными. Нет, не так: глаза были ледяными. Абсолютно, запредельно, страшно – даже стекла докторских очков, казалось, были покрыты инеем…

А еще через секунду врач поднял правую руку, и Туровский увидел направленный на него пистолет.

Ему еще не доводилось стоять под дулом пистолета: ни за все время работы в прокуратуре, ни раньше, в пору службы на военном аэродроме в Кандагаре. Всякое бывало – у Туровского не возникало повода пожаловаться на скучную и однообразную жизнь.

Однако такое с ним было впервые.

И никогда он не чувствовал такой оголтелой, такой абсолютной беспомощности – когда невозможно ничего предпринять: ни уйти с линии выстрела (а куда уйдешь в тесной палате?), ни вытащить собственное оружие (сунуть руку под мышку, вынуть «Макаров», передернуть затворную раму…), ни подумать о чем-то связном. Ни даже испугаться как следует.

Только стоять и смотреть в черный, антрацитовый, зрачок пистолета, слыша звон в ушах – наверное, Наташа Чистякова тоже слышала звон на одной тонкой и высокой ноте, когда стрела ударила ее под сердце…

Палец «доктора» опустился на спусковой крючок и начал плавно выбирать ход. «Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы выбрать ход, – рассеянно подумал Туровский. – Секунду, час, вечность? И сколько времени понадобится пуле, чтобы преодолеть расстояние от ствола до цели – если до нее, до этой цели, не более четырех метров?»

92
{"b":"5367","o":1}