ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Оставь, – прошептал Роман, потянувшись к автомату.

– Погоди, – хрипло выдохнул Владимир, затаскивая напарника в дом. – Еще чуть-чуть… Стрелять сможешь?

Роман улыбнулся сухими губами.

– Да уж как-нибудь.

– Тогда тебе окно, мне – дверь.

И они продолжали драться. Сколько? Сколько оставалось патронов в двух полупустых магазинах. Потом «Калашников» Романа щелкнул в последний раз, и он увидел за оградой из кизяка одного из этих, чернобородых, с американской базукой на плече. И хотел крикнуть «Ложись!», инстинктивно продолжая давить на спуск, не желая осознавать, что вот он, конец…

Перед ним лежал длинный тоннель. Нога не болела, хотя вид был, что у Романа, что у Шуйцева, слегка предосудительный: растерзанные камуфляжи в кровавых пятнах и пороховых ожогах, лица в копоти… Роман оглянулся. Сзади, на границе видимости, под рухнувшей крышей дома, лежали два изуродованных трупа. Один, тот, что ближе к порогу, принадлежал Володьке, Левше Кулибину. Второй, у окна, он сначала не узнал – разум воспротивился, цепляясь за остатки здравого смысла. Он приостановился, ожидая, что его толкнут в спину. Не толкнули. Провожатый тоже встал, спокойно позволяя Роману насладиться зрелищем…

Да, это был он, старший сержант Бояров. Второй труп, без ноги, у окна. Его собственные безжизненные глаза, его щеки и нос с едва заметной горбинкой. Его скрюченные пальцы, обхватившие цевье автомата.

Он сам.

Память, обрывки памяти, немилосердно извлеченные наружу посредством гипноза (мягкий «профессорский» баритон Марка Бронцева, видеокамера на стеллаже, темный бархат и шкатулка с заряженным пистолетом в потайном отделении), сохранили некоторые образы-символы: полная тьма, узкий-узкий проход, и в конце него – внезапный и невообразимый отрадный свет, не от мира сего. Он знал: ТАМ его ждут. И шел, предоставив себя провожатым-ангелам (мимоходом он коснулся одного из них: нет, обычный человек, хотя и с немного странным лицом, но из плоти и крови).

Он не знал, сколько они шли. Только коридор вдруг превратился в просторный сияющий зал, и уже другие люди (или не люди) приняли его и его напарника – передали, так сказать, из рук в руки. Краем глаза он успел заметить совсем уж странную картину: из такого же коридора, соседнего, вышла очень красивая женщина все в той же ниспадающей одежде, а вместе с ней – дремучий бородатый дикарь из неизвестно какого прошлого, босой и голый по пояс, в холщовых штанах… Он тоже недоуменно вертел головой, оглядывая россыпи звезд вокруг: слева, справа, сверху, далеко под ногами…

Посреди зала, в окружении Высших Посвященных, висел Шар. Варвар, взглянув на него, невольно попятился и перекрестился (ага, значит, не совсем варвар: Владимир Красное Солнышко уже крестил Русь, рушились языческие капища, и Даждьбог с Перуном трещали в огне). От процессии возле Шара отделилась женщина (не та, что была с русичем, а другая, спокойная, высокая и властная, с необычайно одухотворенным лицом) и сказала:

– Ну, здравствуй.

Роман чисто рефлекторно коснулся рукой автомата. Женщина улыбнулась.

– Оружие можешь опустить. Не бойся, здесь тебя никто не обидит.

– Они приказали мне все забыть – и я забыл. Но, видимо, какой-то аппарат дал сбой: иногда во сне, иногда наяву… Словом, отдельные картины вдруг возникают перед глазами. И я не могу от них отделаться. Тогда я обратился к Бронцеву (вы правы, сестра посоветовала).

– Так она в курсе?

– Я сказал ей, что меня мучают галлюцинации. Без подробностей. Она и не допытывалась: афганский синдром, ясное дело, неизвестно, как вообще остался цел в этом пекле. И относится ко мне соответственно: как к большому полоумному ребенку (своих-то детей они с композитором не нажили).

– Значит, Марк вернул вам… все?

– Ну нет. Еще больше все усугубил: одни фрагменты стали ярче, другие исчезли, появились новые… А целой картины не получалось, и мучился еще сильнее.

Он помолчал, его сильные ладони сжали обода колес кресла-ловушки.

– Иногда мне кажется, что все это бред. Не то, что произошло со мной там, а вообще… И я сам, и вы, и эта квартира, и весь мир. А на самом деле я остался там, где и должен был: под рухнувшим домом в горном ауле. Сознание угасает, вот и видится черт знает что. Предсмертные галлюцинации.

– Что ИМ было нужно от вас? – спросил я.

Роман задумался.

– Был момент, когда я здорово испугался. ОНИ показали мне меня самого, точную копию, только целого и без дурацкого камуфляжа. Вообще процесс был довольно мучительный: будто живьем содрали кожу, но боли не было… Это трудно объяснить словами. Уже потом, пытаясь вспомнить, я предположил, что попал не в будущее, а в далекое прошлое: тогда их цивилизация была еще жива, хотя находилась на грани гибели. И чтобы сохранить свой генофонд, они стали брать людей из нашего мира, из разных эпох. Тех, кто был обречен, перед самой смертью.

– Почему перед смертью?

– Чтобы как-то объяснить их исчезновение. Они оставляли кукол, трупы – а людей забирали в свой мир и снимали с них копии на молекулярном уровне. Это они проделали со мной, с тем самым русичем… И наверняка со многими другими. Впрочем, это только догадки.

Он усмехнулся.

– Так что где-то там, в сопредельном мире, сейчас разгуливает мой двойник, точно повторенная ДНК. Или, наоборот, двойник – здесь, перед вами, а я сам… Согласитесь, даже бывшему афганцу-спецназовцу такое трудно пережить.

– И вы никогда не обсуждали это с Шуйцевым?

– Нет, – резко ответил Роман. – Это была запретная тема. О другом – пожалуйста: например, он похвастался однажды, что получил один выгодный заказ… Не совсем законный, однако это его мало волновало.

– Он так легко относился к…

– Я же вам говорил: для него это был способ забыть то самое. Он ведь тоже обращался к Бронцеву, и ему тоже от этого стало еще хуже. И тогда он решил, что будет просто жить, брать от жизни все (своеобразный комплекс неполноценности) – то есть не в материальном плане, а скорее в эмоциональном. Понимаете?

– Чего уж не понять. Ему хотелось одними ощущениями заглушить другие, верно? Кто предложил ему выполнить поддельную рукопись?

Роман покачал головой.

– Он не сказал. А я, дурак, не стал допытываться. Только теперь понятно, кто убил Володьку. Тот самый заказчик. Он же убил и Бронцева, и наверняка – вашего брата. Единственное, чего я не понимаю, – это при чем здесь ваш брат?

Глеб что-то узнал, подумал я. Что-то смертельно опасное для убийцы, или увидел то, что не должен был видеть, или вычислил – не конкретного человека, а скорее очертил круг подозреваемых и собрал их вместе, в кинозале, пригласив меня как представителя власти… А ОН не стал ждать, нанес превентивный удар. Я еще верил в это… '

(«Вы верите?» – спросил ведун, улыбнувшись в роскошные седые усы. «Во что?» – «В концентрацию энергии – как в переход от эфирной области к физической». – «Что-то слишком научно… Или псевдонаучно. Я не понимаю». – «Что ж, смотрите…» Он сел за стол, покрытый темно-красной скатертью с кистями, сосредоточился… Свечи в старинном канделябре затрепетали, точно от сквозняка, и разом погасли, тонкий дымок потянулся вверх. «Прекратите!» – «Страшно стало?» – «Просто неприятно». – «Зато вы поверили»).

Я поверил. Мне стоило лишь взглянуть на фотографию – где двое молодых людей и молодая красивая женщина между ними стояли у дверей художественного училища. Три счастливых беззаботных улыбки…

– Когда вы снимались?

– А, это, – Роман подъехал к стене, снял обрамленную в рамку фотографию, перевернул тыльной стороной. – Вот: сентябрь 87-го. В том году нас с Володькой призвали в армию.

Сентябрь 87-го. Последний камешек в мозаике.

Мишу Закрайского из школы встречал дедушка. Я стоял чуть поотдаль, за деревьями, и видел, как Вадим Федорович прохаживался перед парадным крыльцом, под потускневшим плакатом «Добро пожаловать!».

Прозвенел звонок. Окружавшая тишина будто лопнула изнутри радостным гулом и топотом ног, настежь распахнулись старорежимные дубовые двери, и во двор высыпала детвора, не обращая внимания на запоздалый крик за спиной: «Звонок для учителя!» Какое там. Долгожданная свобода, ветер в лицо…

82
{"b":"5369","o":1}