1
2
3
...
24
25
26
...
84

Она была кокеткой до мозга костей, и, по ее собственному признанию, он был одним из немногих мужчин, которые не поддались ее чарам. Она была вынуждена применить к нему тактику, которой обычно не пользовалась, изобразить нечто весьма похожее на искренность. А ему и впрямь начинало казаться, будто она искренна.

Он размышлял о вопросах, которые она задавала, о том, как пыталась побольше узнать о нем и о причине его вызова в штаб-квартиру. В такие моменты ему вдруг вспоминалось, что она наполовину француженка, и хотелось бы знать, известен ли такой немаловажный факт главнокомандующему и вообще имеет ли он какое-нибудь значение. Все-таки она наполовину англичанка, а также была замужем за португальским вельможей.

Он хотел избавиться от мыслей о ней, но, как только он переставал усилием воли запрещать себе думать о ней, она возникала перед ним, проникая в его мысли, сны и эмоции. В его кровь. Бывали минуты, когда он сожалел, что прервал последний поцелуй, почувствовав, что она готова сдаться. Он мог бы тогда овладеть ею. И возможно, тогда сумел бы изгнать ее из своей памяти раз и навсегда.

Он теперь не мог тосковать по недоступному. Он ненавидел себя за то, что захотел невозможного, что забыл, кто он такой. Такая мысль тяжким бременем лежала на душе, отодвигая на второй план даже мысли о том, что он добровольно идет на опасное задание, возможно, на смерть, что его ждет унижение, связанное с пленом, трудная задача убедить врага в подлинности чертежей британских линий обороны Лиссабона, спрятанных в каблуке его сапога. И что пройдет, возможно, немало трудных месяцев, прежде чем его обменяют на какого-нибудь французского офицера.

За одиннадцать лет службы в армии он трижды получал известия от отца. Ответил он всего один раз — выразив соболезнование по случаю кончины его жены. С тех пор прошло почти восемь лет. Еще одно письмо он получил в Висо за несколько минут до отъезда: письмо пришло в штаб-квартиру и было направлено в дивизион легкой артиллерии на реке Коа, затем отправлено назад и переадресовано в лиссабонский госпиталь. Наконец у кого-то хватило ума узнать, что он находится в Висо, и переправить его туда.

Письмо было не от отца, а от его стряпчего. В письме сообщалось, что согласно завещанию маркиза Роберту оставлено поместье средних размеров в Брекшире и весьма приличное состояние. Судя по всему, известие о смерти отца затерялось в пути. Конечно, основную часть недвижимости и денег получил наследник маркиза, его троюродный брат и новый маркиз Кейни.

Отца теперь не было в живых, и не было причины сожалеть о том, что горечь и утрата иллюзий заставили их прервать всякие отношения.

Роберт не сожалел о разрыве. Он бы не смог прожить всю жизнь, испытывая унижение от человека, который произвел его на свет. Как будто человек не имеет права на заботу со стороны отца. Как будто на такую заботу имеет право только тот, кто родился в законном браке.

И все же лишь теперь он оказался по-настоящему один во всем мире, думал Роберт, шагая по горной дороге маршрутом, намеченным штаб-квартирой. Ему вспомнилось, как радовалась и хорошела его мать в те дни, когда они ожидали отца. Как родители держались за руки или обнимали друг друга за талию, сияя от радости, — и всегда улыбались ему. Вспомнилось, как отец держал его над головой и подбрасывал высоко вверх, прямо к небу, как мать визжала от страха, а он заливался смехом от восторга.

Он вспоминал о любви. И ненависти. О том времени, когда ему не казалось странным, что отец, любовник его матери, живет не с ними, а в большом доме со своей женой. О том времени, когда он не знал, что именно этот факт перевернет всю его жизнь. Когда он не сознавал, что забота о сыне будет для отца лишь актом благотворительности.

Маркиз умер, а он сам теперь в некотором смысле джентльмен. По крайней мере у него теперь есть собственность и деньги, чтобы обустроиться в жизни как подобает джентльмену. У него теперь есть деньги, чтобы покупать офицерские чины, если он того пожелает, и не ждать, когда откроется вакансия для их приобретения, которая чаще всего появлялась после гибели в бою одного из офицеров.

Возможно, его положение и деньги позволят ему теперь…

Нет! Много лет назад он решил, что жизнь надо прожить одному. Что в его жизни нет места женщине.

Нет места для цепей любви.

Он умышленно не горевал по отцу. Горевать было бы лицемерием. Но он не мог не горевать по давно прошедшему детству, по утраченной наивности и безоблачному счастью. Он горевал по ребенку, каким он был, и по мужчине, каким он мог бы стать.

Описывая другого Роберта, которого она некогда знала, Жуана сказала, что он был милым и нежным мальчиком. Мальчиком с мечтательными глазами. И он горевал по тому мальчику, каким он был, которого она, судя по всему, считала умершим.

И еще он помнил, как она однажды назвала этого милого, нежного мальчика ублюдком и высмеяла. И он снова попытался раз и навсегда выбросить ее из головы и из сердца.

Дуарте Рибейру покинул свой дом и земельные угодья на юге, опустошенные армией Жюно, которая шла на Лиссабон три года назад. Как он слышал и даже видел собственными глазами, когда время от времени ненадолго появлялся там, друзья из арендаторов и крестьян восстанавливали хозяйство. Но он не собирался возвращаться домой до тех пор, пока с родной земли не прогонят окончательно и бесповоротно ненавистных французов.

Он не мог бы сосчитать, сколько французов убил собственными руками за последние три года. Он не мог бы даже приблизительно подсчитать число убитых бойцами его отряда, в состав которого входили около сорока мужчин и несколько женщин. Но всегда казалось, что этого мало. Совсем недостаточно, чтобы отомстить за смерть семьи его брата и зверское изнасилование и убийство его сестры. Он не смог простить себя за то, что не был в тот день дома. Теперь он утолял жажду мести свою и членов своего отряда — за зверства французов. Дуарте Рибейру, когда более или менее продолжительное время находился на одном месте, жил в деревне Мортагоа, расположенной в скалистых горах к востоку от Буссако. Он находился здесь большую часть весны благодаря тому, что английская армия с успехом сдерживала французов, очистив территорию Португалии и от отдельных солдат, отставших от своих частей. Его люди даже начинали ворчать, жалуясь на бездействие.

Однако все же чувствовалось постепенно нарастающее возбуждение. Все полагали, что если французам удастся прорваться сквозь линии обороны фортов Сьюдад-Родриго и Алмейда, а виконт Веллингтон не сможет оказать существенную поддержку их гарнизонам, то французы в скором времени появятся здесь. Но если даже виконт Веллингтон их и поддержит, французы, наступая на Алмейду, будут находиться на португальской земле. А как только они попадут на землю Португалии, тут же превратятся в законный объект охоты для бойцов «Орденанзы».

Дуарте, стоя в дверном проеме белого каменного коттеджа, который временно называл своим домом, наблюдал, как Карлота Мендес, его жена, сидя на скамейке в лучах послеполуденного солнца, кормит грудью их новорожденного сына.

— Думаешь, он придет сегодня? — спросила она.

— Сегодня или завтра. Когда-нибудь да придет. Мне надоело сидеть без дела.

— Понятно, — скорчила она недовольную гримасу. — А я, значит, останусь здесь с женщинами и детьми. С нашим малышом можно было подождать до конца весны. — Она с нежностью взглянула на сына.

— Дети получаются в результате того, чем мы прошлым летом занимались с таким энтузиазмом, когда не воевали с незваными гостями нашей страны, Карлота. Запомни на будущее.

Она улыбнулась ему белозубой улыбкой и, отняв сонного малыша от груди, положила его головку себе на плечо и нежно похлопала по спинке.

— Мы занимались этим вдвоем, — сказала она. — А теперь я одна должна оставаться дома и скучать, вместо того чтобы бороться с убийцами моих родителей.

Отца Карлоты, известного врача, убили вместе с женой после того, как умер раненый французский офицер, которого он лечил. Карлоты в то время не было дома, она навещала семью брата.

25
{"b":"5429","o":1}