ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Давайте подправим скоренько.

В земле неглубокой впадиной наметилась несвежая, наверно прошлогодняя, могила. Небрежно накопанная земля осела, края могилы обсыпались. Маслаков начал сапогами сгребать к ней песок. Данила поставил канистру.

— Что, знакомый? — спросил Бритвин.

— Двое наших: Кудряшов и Богуш. Осенью в Староселье на засаду нарвались. Кудряшова на месте в лоб, Богуш по дороге умер.

Степка прислонил к еловому комлю винтовку и без лишних расспросов подался к командиру. Грести песок сапогами он не решился, опасаясь вовсе остаться разутым, и начал руками разравнивать его по форме могилы. Данила с Бритвиным стояли поодаль.

— Ну что? — вскинул голову командир. — Давай, Данила, дерна поищи. Обложить надо.

Данила молча вытащил из ножен на ремне немецкий штык-тесак и вразвалку неохотно поплелся в заросли. Бритвин опустился под елью.

«Падла! — подумал Степка, шлепая ладонями по волглой земле. — Боится руки запачкать. Начальничек!»

Пока они вдвоем возились с могилой, Данила в поле кожуха принес три куска дерна, вывалил рядом. Маслаков приложил дерн к краю могилы, но его было мало. Тогда под елью нетерпеливо поднялся Бритвин.

— Дай штык! А то провозишься тут…

Данила отдал штык, и он решительным шагом двинул к опушке. Несколько помедлив, Данила пошел следом, Степка подумал, что и ему следовало бы включиться в эту работу, но прежде, чем отправиться туда, он сказал Маслакову:

— Знал бы, не пошел.

— А что?

— Да этот… Бритвин.

— Ничего, — сказал командир, помолчав. — Не обращай внимания. Придирчивый, зато головастый.

Все по разу они принесли десяток дернин, и Маслаков кое-как обложил могилу. Получилось совсем не плохо — почти как на кладбище.

— Вот и порядок! Славные ребята были, — будто оправдываясь, сказал Маслаков.

Бритвин поморщился:

— На всех славных время не хватит.

— Сколько того время? Полчаса.

— Бывает, что и полчаса дорого. Особенно на войне, — сказал Бритвин, полой шинели вытирая ладони.

Степка невзначай глянул на его руки — грубые и натруженные, с корявыми пальцами, на которых бросались в глаза толстые обломанные ногтя. Уже без недавней неприязни парень подумал, что, возможно, Бритвин и не такой уж плохой, как показалось вначале. Но чувство неприязни к нему окончательно еще не исчезло.

Бритвин между тем поправил на плече свою СВТ с обшарпанной ложей и, сделав шаг, оглянулся, поджидая Маслакова.

— На диверсиях время — золото. Что-что, а это я знаю. Двенадцать поездов рота фуганула. Вон от Клепиков до Замошья под насыпью — сплошь моя работа.

— Под насыпь старо, — сказал Маслаков. — Что под насыпь пускать — в выемках надо.

Бритвин, будто отстраняя его, двинул рукой.

— Ничего, и так неплохо.

Спорить с ним Маслаков не стал. Поработав, он разогрелся, сняв с телогрейки ремень, подпоясал им гимнастерку. Степка украдкой поглядывал на Бритвина и думал: тоже — его работа! У них в отряде еще зимой было приказано диверсии на дорогах устраивать только в выемках, потому что спущенные под откос поезда останавливали движение на полдня, не больше.

— А насчет могилы, — сказал Маслакову Бритвин, — так можно бы дядькам поручить. Дядьки бы позаботились.

— Очень нужно.

Они остановились возле канистры, за которую теперь не спешил браться Данила, и Бритвин, наверно, понял, что пришла его очередь.

— Неудобно же! Как вы ее несли? — удивился бывший ротный, приподнимая посудину. Оглянувшись вокруг, он подобрал кривоватый еловый сук и продел его в ручки канистры.

— Так будет лучше. А ну, берись, парень!

Это относилось к Степке, который, однако, не тронулся с места: дураков нет, он свое пронес. Если что, пусть берется Данила.

— Ваша очередь. Ну и несите!

— А ты попробуй!

Но Степка не хотел и попробовать, и тогда за конец палки взялся Маслаков. Правда, скоро обнаружилось, что командиру нести неудобно: сползал с плеча автомат, левой же рукой Маслаков двигал осторожно, не разгибая в локте, — наверно, еще болела. Тогда вперед вышел Данила.

— А ну дайте!

— Что, во вторую смену? Пожалуйста, — улыбнулся Маслаков.

Взяв канистру, Данила с Бритвиным пошли по склону пригорка вниз, рядом шагал командир. На опушке, едва высунувшись из леса, он остановился: впереди была деревня — за не вспаханными еще огородами серели соломенные крыши хат, хлева, на выгоне паслись гуси, и трое ребятишек сидели верхом на изгороди. Минуту вглядевшись сквозь редкий еще кустарник, Маслаков круто повернул в сторону, в ольшаник. В ольшанике они скоро наткнулись на изрытую кротами тропинку, которая вывела их к ручью на лугу. Ручей перешли по двум хлюпким жердям. Потом опять подвернулась малоезженая полевая дорожка, приведшая их к густой стене мрачного ельника. Хотели было сразу скрыться в нем, но дорога с километр тянулась у самой опушки вдоль поля, ярко зеленевшего густыми полосками озими. Война войною, а крестьянская душа без земли не могла: в деревнях и пахали и сеяли. Маслаков непрестанно посматривал по сторонам, оглядывался. Бритвин далеко не отрывался от него, жилистый рукастый Данила неслышно шагал в своих легких на ходу лаптях. Степка, отстав, тянулся за всеми — на ноге сбилась портянка, вроде натирала пятку, в намоченных на болоте сапогах надоедливо чавкало.

Наконец дорога опять повернула в лес, под навись еловых ветвей, и у всех отлегло на душе: лес был союзник.

— Ну, больше деревень не будет, — вздохнул Маслаков. — Загораны спалены, Ковши хуторские лесом обойдем.

— Прохвичи еще, — низким, глуховатым, как из бочки, голосом отозвался Данила.

— Прохвичи останутся в стороне. За речкой.

— За речкой, ага. Племянница там замужем.

Это был намек, который таил в себе немаловажный смысл. Если у кого в деревне случались знакомые или, что еще лучше, родственники, то это обещало многое, и не для одного только лесного родича. Маслаков, конечно, понимал это не хуже других и, наверно, поэтому минуту молчал, что-то прикидывая.

— Потом. Как назад пойдем. Не теперь.

— Теперь нет. Где уж теперь, — согласно подхватил сзади Данила.

Неожиданно для себя Степка почувствовал легкое разочарование: зайти в деревню всегда было кстати, хотя и с риском наткнуться на бобиков или немцев — все равно после опостылевшей лесной жизни властно влекло к людям, немудреному домашнему уюту, которого Степка не знал много лет. Эта тяга жила в нем с раннего детства, когда он потерял родителей, не исчезла и в детдоме, и в школе ФЗО и особенно усилилась за войну в его бесконечных партизанских блужданиях по лесу.

Наступая на осклизлые, ободранные колесами корни елей, они обошли широкую, с застоявшейся водой лужу на дороге, и Маслаков оглянулся.

— Если управимся, ночью заскочим. Так тому и быть, — сказал он.

Данила прибавил шагу, они с Бритвиным догнали Маслакова, и Данила подхватил разговор, который явно интересовал его:

— Если управимся, то… Пасха же.

— Пасха, да. А вообще лучше не заходить, — сказал Маслаков. — Меньше беды будет.

Бритвин отчужденно молчал, а Данила и тут согласился:

— Оно так.

— Как-то зашли, едва ноги унесли, — вспомнил Маслаков. — Другие предложили, а я, дурак, и послушался.

— Как говорится, других слушай, а своим умом живи.

— Закурить нет?

— Есть малость.

— Давай подымим. Чтоб веселей жилось.

Носильщики остановились, осторожно опустили наземь канистру. Данила откинул полу кожуха и начал перебирать что-то в карманах суконных латаных-перелатаных штанов. У Бритвина тем временем нашлась и бумажка — страничка из школьного учебника по геометрии.

Стоя поодаль, Степка устало глядел, как они отрывали от нее по клочку, и Данила бережно отмерил каждому щепотку самосада. Степка тоже курил, когда было что, теперь же ему не предлагали, и он не просил, зная цену табаку. Особенно для таких курильщиков, как Данила.

— Прикурим от немецкой, — объявил Маслаков, засовывая руку за пазуху. Нащупав, он достал плоскую, будто пачка от иголок, бумажку со спичками, бережно отделил одну и чиркнул о терку, что почти испугало Данилу.

5
{"b":"5501","o":1}