Содержание  
A
A
1
2
3
...
58
59
60
...
92

Они спрыгнули на землю, оглядываясь не без любопытства. Машина стояла на просторном дворе, недалеко от большого дома, сложенного из толстых бревен. Вокруг – разнообразные хозяйственные постройки, названия и предназначения которых Вадим попросту не знал. Телеантенна на высоченном, метров десять, столбе, удерживаемом стальными тросами-распорками. В дальнем углу – снятая с бензовоза и установленная на огромные деревянные козлы цистерна с надписью «Огнеопасно». Сразу три собачьих будки – отверстия закрыты толстыми досками-заслонками, слышно, как внутри возятся и зло ворчат псы, судя по размерам будок, здоровенные. Во дворе – прямо-таки идеальная чистота и порядок, напомнившие Вадиму немецкие деревеньки: никакого хлама, ни клочка бумаги или мятой сигаретной пачки, ни кусочка ржавой проволоки. Чистая, ухоженная усадьба, прямо-таки перенесенная в сибирскую глубинку из какой-нибудь Баварии – конечно, с учетом местных реалий…

Послышался громкий многоголосый выкрик:

– С приездом, господин хозяин!

Вадим обернулся в ту сторону – и вот тут-то по-настоящему стало жутко…

Там, у аккуратного забора, стояли человек шесть – судя по облику, такие же несчастные маргиналы, как их вонючий попутчик. Держа обеими руками жестяные миски, они отвешивали усатому самые натуральные поясные поклоны.

И у каждого на ногах были натуральнейшие кандалы – похоже, смастерённые здешними умельцами из толстых собачьих цепей, но надежные даже на вид. В таких широко не шагнешь, будешь семенить, как китаянки в те времена, когда им бинтовали ноги…

В сторонке с ружьем на плече сидел отрок лет восемнадцати, тоже сытенький и крепкий, с пушком на верхней губе и наглой уверенностью в себе во взоре.

– Как оно? – мимоходом спросил усатый.

– Нормалек, батя. Жрут за обе щеки.

– Жрать-то они умеют, быдло… Ворота закрой, – и усатый повернулся к пленной четверке. – Ну-с, господа нищеброды, в темпе пройдем политграмоту… Если что будет непонятно, переспрашивайте сразу, повторять потом не буду. Вот… Существа вы все, по большому счету, пакостные и никчемные, – говорил он без всякой злобы, скорее равнодушно, – а поскольку, во-первых, труд сделал из обезьяны человека, а во-вторых, в такую пору каждая пара рук на счету, придется вам потрудиться на совесть, от рассвета и до заката, от забора и до позднего ужина… Пока не зарядили дожди, будем копать картошку. Да и помимо картошки будет еще масса дел по ударной подготовке к зиме. У меня не заскучаете.

– А картошки-то сколько? – поинтересовался вонючий сосед Вадима.

– Мало, – обнадежил усатый Вова. – Всего-то гектара полтора. За недельку управитесь, если будете трудиться по-стахановски. Ее еще сушить-перебирать придется, потом – или параллельно – нужно будет управиться с дровишками, заготовить леса на сарай, провернуть еще кучу всяких крестьянских дел… В общем, за месяц, я так думаю, осилите. Кормить буду без дураков, вон, посмотрите, в мисках мясцо, ложка торчком стоит. Спиртного, не взыщите, не держим – несовместимо с крестьянским трудом… Заодно и от алкоголизма вылечитесь. А через месячишко или там через два пойдете себе восвояси и даже по бутылке получите. Другого вознаграждения, честно скажу, не обещаю – я вам, если подумать, устраиваю самый настоящий санаторий на вольном воздухе со здоровым крестьянским трудом и нормальным питанием. Только душевно вас прошу: не дурите. Убежать в таких браслетиках все равно далеко не убежите, а если начнете отлынивать от работы – нагаечки попробуете. Эй, организм, продемонстрируй!

Тот, к кому он обращался, торопливо поставил миску на землю и, суетясь, повернулся спиной, задрал рубаху. Вадим охнул про себя – спина была разрисована уже начавшими подживать широкими вздувшимися полосами…

– Хватило одного урока, – небрежно ткнул пальцем Вова. – Сначала ерепенился, а после вразумления стал полезным членом общества. Другие на него равняются… Все уяснили, отбросы?

– Да это же рабство какое-то! – вырвалось у Ники.

– Во-первых, не какое-то, а доподлинное, правда, временное, – спокойно сказал усатый. – А во-вторых, некого винить, кроме самих себя. Вы на себя только посмотрите… Кто вы есть? Совершенно бесполезное быдло, порхаете перелетными птичками, чтобы только набить брюхо да нажраться одеколона… Читал я одну полезную книжку – в Англии, лет четыреста назад, таким, как вы, уши рубили, железом клеймили… И правильно. Человек должен быть приспособлен к делу, а если он бездельничает, то крепкий хозяин его имеет полное право запрячь в соху и пахать на нем поле. Потому что на поле-то хлебушек растет, который вы, небось, в три глотки жрете… Я из вас людей сделаю, рвань поганая…

Отрок, давно слышавший папаню с заметным уважением, во все глаза пялился на Нику. Не выдержал, протянул:

– Бать…

– Не мешай воспитывать, – сказал усатый. – Короче говоря, быдло вы этакое, трудиться будете, как следует. Иначе могу нагайкой не ограничиться, вздерну любого из вас на суку – еще сто лет никто не обеспокоится и претензий не предъявит, кому вы нужны, вшивые?

Он цедил слова лениво, со спокойным сознанием превосходства, как человек, считающий себя стопроцентно правым. Ни капельки злобы – холодное, властное превосходство…

Вадиму вдруг показалось, что он глядится в некое волшебное зеркало, где видит самого себя. Разница только в лексиконе и окружающих декорациях – усатый Вова, благополучный куркуль, всего лишь излагал чуть коряво и примитивно то, что считали своей жизненной философией сам Вадим и его братья по классу. Правда, выражалось это в более цивилизованных формулировках, но суть от этого ничуть не менялась. Были справные хозяева, благодаря уму и энергии имевшие полное право управлять, и были зачуханные совки, навечно обреченные на подчиненную роль.

Дикая несправедливость заключалась в одном-единственном: как смела эта кулацкая морда применять те же самые правила к хозяину жизни, ворочавшему делами, по сравнению с которыми этот хутор был кучей дерьма?!

Но ведь не поверит, ничему не поверит!

– Бать… – протянул отрок.

– Не гони лошадей, – проворчал усатый Вова. – Всему свое время, я же тоже не педераст какой, природа требует… – Он расплылся в хозяйской улыбке, широкой мозолистой ладонью приподнял подбородок Ники, повернул ее голову вправо-влево. – Не переживай, подруга, я тебя, может, и не стану на сельхозработы посылать. Я, понимаешь, вдовствую, а Мишук, соответственно, сиротствует, – кивнул он на мордастенького отрока. – Чует мое сердце – если тебя малость подмазать и приодеть, смотреться будешь неплохо. И будешь ты у нас форменная рабыня Изаура, которую на жатву вовсе и не гоняли, другие у нее функции… Мишук, ты не топчись. Все равно завтра приедет доктор, будет смотреть новеньких на предмет какой-нибудь инфекции, заодно и эту белоручку, – он мимоходом оглядел холеные ладони Ники, – проверит, нет ли у нее какой-нибудь спирохеты. Если все чисто, найдем применение. Не спеши, Мишук, она у нас долго гостить будет… Неси-ка лучше кандальчики, нужно сразу гостей принарядить.

– Три штуки, бать?

Вадим присмотрелся – «браслеты» кандалов представляли собой снятые с цепочек наручники, добротно приваренные к цепям. То-то у отрока висит на поясе два маленьких ключа…

– Четыре, Мишук, четыре, – с ласковой отеческой укоризной поправил усатый. – Вдруг эта бичевка очень быстро бегает… Во всем нужен порядок. Куда б мы ее потом ни приспособили, без цепочки пускать не стоит…

– Ясно, бать!

«Это конец, – панически подумал Вадим. – В таких кандалах не побегаешь, придется горбатиться неизвестно сколько, если…»

Х-хэп!

Вадим попросту не успел заметить броска – не смотрел по сторонам. Усатый вдруг оказался стоящим на коленях – ружье валялось рядом, а выкрутивший ему руку Эмиль прижимал к горлу широкое лезвие штык-ножа. Потом негромко крикнул:

– Ружье брось, щенок!

Отрок обернулся, челюсть отвисла до пупа, лицо приняло совсем детское, страдальческое выражение, тут же сменившееся растерянностью и страхом. Он машинально перехватил ружье, но Эмиль прикрикнул злее:

59
{"b":"5519","o":1}