ЛитМир - Электронная Библиотека

Эрика Вублер. А кого бы могли взять вместо вас?

Генрих фон Крейль. Димплера, он согласится без колебаний, но первая кандидатура – я.

Эрика Вублер. Вот черт! Ведь Димплер – это приятный, мягкий, улыбчивый человек, милый фокусник, эдакий энергичный симпатяга. Он и хороший танцор и истинно верующий. Кажется, мог бы изобрести компромисс: точно зная, что, потребовав сто процентов, получит только сорок два, он, когда ему дают сорок три с половиной, трубит победу, ибо не подозревает, что ему с легкостью дали бы и сорок восемь и что основания для торжества имеет не он, а другая сторона. Димплер! Какая находка… Нет, дорогой граф, уступите ему дорогу. Он молод, ему сорок восемь лет, он полон сил, католик. (Смеется.) Очень, очень мил, даже обаятелен. Кундт – мошенник и понимает это, а Димплер из тех, кто не сознает своей принадлежности к той же породе. (Качает головой.) Вы смотрелись бы тут невероятной фальшивкой, симуляцией подложных фактов.

Генрих фон Крейль (обращается к Лоре Шмитц, сидящей на стуле). Ваше мнение, дорогое дитя? Моя невестка Ева попросила посоветоваться с вами, хотя не знала, по какому поводу мне нужен ваш совет. Вы знакомы с Хойльбуком?

Лора Шмитц. Да. Он внушает мне симпатию, хотя (пожимает плечами), будь он мне даже несимпатичен, это не имело бы значения.

Генрих фон Крейль. А если бы преемником Хойльбука стал я? Лора Шмитц (улыбаясь). Вы были бы мне еще симпатичнее, и, возможно, это было бы мне выгодно, поскольку вы отец Карла, а я сейчас живу в его семье.

Генрих фон Крейль. Вряд ли я смогу оказаться полезным вам или Карлу, да он этого и не захочет. А вы думаете только о своих выгодах?

Лора Шмитц (не сразу). У меня есть друзья, к которым я привязана, есть чувства. Я не собиралась навеки оставаться у Плуканского, хотя он был добр ко мне, одевал, давал деньги, и я могла даже кое-что уделять родителям, а однажды спас от тяжелого наказания моего брата. Тот пытался ограбить банк, но совершил единственную глупость, которую в таком деле можно совершить, – попался. Плуканский нашел адвоката, это стоило больших денег, и братец дешево отделался – получил условное наказание.

Генрих фон Крейль (внимает с удивлением). Значит, главное – не попасться? А не соблюдение… (Запинается.)

Лора Шмитц. Законов и порядка, хотите сказать? Кет, не это. Главное вот что: всякому хочется иметь то, что есть у других, а чтобы это получить, приходится совершать дела, на которых нельзя попадаться. Я тоже читаю газеты, граф, смотрю телевизор, слушаю радио. И когда попадаются те, у кого, собственно, не было нужды заниматься нечистыми делами, у кого сотни тысяч и миллионы в кармане… когда я читаю, что сегодня у них сердечный приступ, а завтра они, загорелые и сияющие – сама невинность! – появляются в суде, и я вижу, как они стоят перед судом, как отвечают парламентской комиссии – с улыбочкой, благодушно и при этом смеются, – так неужели я, именно я должна соблюдать законы и верить в порядок? Я никогда не занималась грязными делишками, не украла в магазине ни единой мелочи, боялась попасться… Мы, мы не можем с улыбкой победителя войти в суд, мы осуждены еще до произнесения приговора.

Я выросла в запущенных бараках, работала на химзаводе, в цехе, где уже с раннего утра меня тошнило. В семнадцать я оказалась на панели, там познакомилась с Плуканским, и он взял меня к себе. Да, вероятно, он был, как это называется, кор-рум-пирован, но ко мне, не могу объяснить почему, относился хорошо… Коррумпирован? Что это такое?… Плуканский даже послал меня на курсы, чтобы я получила хоть среднее образование; он распорядился возить меня туда на служебной машине, что было, конечно, как это называется, не-кор-рект-но. Собирался кое-что оставить мне по завещанию, но внезапно умер, и теперь все захватят эта противная старуха, его мамаша, и его жена, которая, кажется, довольно милая.

Закон и порядок? (Смеется.) Есть только одно: любовь и верность, но не вера. Для моего меньшого брата я бы сделала все, буквально все, будь он даже убийцей. Закон и порядок… Мы не можем позволить себе, граф, такую роскошь, ее не позволяют себе даже те, кто мог бы себе позволить. А значит – вы или Хойльбук? Вы мне симпатичны, так что валяйте, даже если я не получу от вас выгод, пожалуйста. Меня ваше назначение волнует не больше, чем то, кто станет папой римским или папой не римским. Я хочу учиться, получить профессию, работать. Может быть, потом я признаю закон и порядок… Прошу прощения, но это вы заговорили о законе и порядке… В данный момент я могу их соблюдать, потому что они (указывает на Карла и Катарину) добры ко мне и я их очень люблю. Я читаю, смотрю телек, слушаю радио, учусь. Когда я получала отметки, даже плохие, около каждой стояла приписка: «Она не глупа». Так что буду учиться, пока смогу себе это позволить…

Генрих фон Крейль (слушает с открытым ртом, качая головой). Скажите, милое дитя, разве вы не католичка?

Лора Шмитц. Католичка. Только, пожалуйста, не называйте меня «милое дитя», очень прошу. А то все ко мне так обращались: и учителя, и священники, и попечительница, и дамы из благотворительного общества, которые приносили нам пакеты с едой, а когда мне исполнилось четырнадцать, совали коробочку противозачаточных пилюль, так как были уверены, что мы, как они выражались, предаемся разврату… Настал день, когда я их возненавидела, особенно одну дамочку, которую видела по телевизору; она, кажется, из вашей партии, граф, не первой молодости, но недурна собой, подвижна, элегантна. Однажды я сказала ей, что хотела бы элегантно одеваться и хорошо выглядеть, так же, как она. Телевизионная дама пришла в ужас и ответила: этого Иисус Христос не имел в виду… Другая дамочка собралась даже упрятать меня в монастырь. Так что, пожалуйста, не говорите мне «милое дитя»… Меня зовут Лора, и вы можете обращаться ко мне на ты. И прошу, очень прошу не касаться религии. Она для тех, кто улыбается перед судом. Для тех, у кого миллионы.

Генрих фон Крейль (с ужасом слушает ее, качает головой, робко обращается к Эрнсту Гробшу). Ну, а вы, господин Гробш, как вы полагаете? Принимать мне это предложение или нет?

Эрнст Гробш. Коль уж меня спрашиваете, вы обязаны его принять. Обязаны. Другого государства у нас нет, нет и не будет, а лучшего и подавно. Оно выпестовало нас, а мы – его. Как я слышал, Хойльбук ушел в отставку, потому что не мог больше выносить всю эту грязь. Вы же обязаны все вынести и убрать ее по возможности. У меня детство и юность были хоть и не такими тяжелыми, как у Лоры, но все же ненамного лучше. Как и Лора, я презирал все связанное с попами, а теперь по воскресеньям регулярно хожу в церковь. Да, это невероятно – может, я спятил. Но еще невероятнее то, что теперь, когда меня тянет в церковь, я больше не появляюсь там. Я карьерист, я хотел продвинуться в жизни, а без церкви тут не обойтись. Я ненавидел Плуканского, моя мечта – такое государство, в котором вот эта самая Лора поняла бы, что прекрасно, да, прекрасно соблюдать законы, даже если другие их нагло и безнаказанно попирают. Понять, что такое наш закон, а не их. Хойльбук не мог, видите ли, выносить нечистот, которые затопляют нас из всех старых клоак. Вы, граф, обязаны терпеть эту вонь. Не уступайте место Димплеру! Его даже не назовешь продажным, у него лишь чертовски чувствительный нос. Он мне напоминает надсмотрщика на галерах, который держит у носа флакон духов, чтобы не нюхать жуткой вони пота, кала и мочи, поднимающейся снизу. Боюсь только, что не смогу найти у вас ни одного изъяна.

Генрих фон Крейль. Моя жена ушла от нас… я не сумел ее удержать.

Эрнст Гробш. Тогда устраните все, что довело вашу жену до самоубийства, все, что она узрела в лицах Эрфтлера-Блюма и его сообщников и что вы сами могли распознать на лице Димплера, – ухмыляющуюся самоуверенность, которая написана на физиономиях тех, о ком Лора читает и слышит, кого видит на телеэкране и кто бессилен заставить ее отнестись всерьез к какому-нибудь закону. Видимо, вам следовало внушить вашей жене уверенность, которая, несомненно, есть в вас, что те господа не вечно останутся нашими господами. Итак, я голосую без всяких оговорок – да, вы должны принять этот пост.

38
{"b":"5552","o":1}