ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Цзиньчуань потянула его за рукав и тихонько сказала:

— Я только что подкрасила губы самой сладкой помадой, не хочешь слизнуть?

Цайюнь оттолкнула Цзиньчуань, усмехнулась:

— Он и так расстроен, а ты его дразнишь. Иди, — обратилась она к Баоюю, — пока у отца хорошее настроение.

Цзя Чжэн и госпожа Ван находились во внутренней комнате и сидели на кане друг против друга. Перед ними в ряд стояли на полу стулья, на стульях сидели Инчунь, Таньчунь, Сичунь и Цзя Хуань. При появлении Баоюя Таньчунь, Сичунь и Цзя Хуань встали.

Цзя Чжэн окинул взглядом стройного, красивого Баоюя, затем посмотрел на Цзя Хуаня, щуплого, угловатого, с грубыми манерами, и ему вдруг на память пришел теперь уже покойный старший сын Цзя Чжу. Подумал он также о том, что уже состарился, поседел, что Баоюй — единственный сын госпожи Ван и она буквально обожает его. При этой мысли у Цзя Чжэна почти исчезло презрение, с которым он обычно относился к Баоюю.

Цзя Чжэн долго молчал, потом наконец произнес:

— Государыня считает, что ты забросил учение, только гуляешь и развлекаешься, и потому велела хорошенько присматривать за тобой, когда ты переселишься в сад. Смотри же, учись как следует! Не будешь стараться — пощады не жди!

Баоюй слушал, почтительно поддакивая, потом мать сделала ему знак сесть рядом с собой. Сестры и Цзя Хуань тоже сели на свои места.

Ласково погладив Баоюя по шее, госпожа Ван спросила:

— Ты все пилюли принял?

— Осталась одна, — ответил Баоюй.

— Завтра возьмешь еще десять, — промолвила госпожа Ван, — и пусть Сижэнь дает тебе по одной перед сном.

— Как вы и велели, матушка, она каждый день заставляет меня принимать пилюли, — сказал Баоюй.

— А кто это — Сижэнь? — удивленно спросил Цзя Чжэн.

— Служанка, — ответила госпожа Ван.

— Конечно, служанок можно называть как угодно, — покачал головой Цзя Чжэн, — но кто придумал ей такое странное, необычное имя?

Госпожа Ван, стараясь выгородить Баоюя, сказала:

— Старая госпожа.

— Вряд ли ей такое в голову придет, — недоверчиво произнес Цзя Чжэн. — Это, наверное, Баоюй!

Видя, что провести отца не удастся, Баоюй быстро встал и сказал:

— Я как-то читал древнее стихотворение, и мне запомнились строки:

В нос ударяют запахи цветов,
а это значит — будет днем тепло.

А поскольку фамилия служанки Хуа — «Цветок», я и дал ей имя Сижэнь — «Привлекающая людей».

— Сейчас же перемени ей имя, — поспешила сказать госпожа Ван. — А вам, господин, не стоит сердиться из-за таких пустяков.

— Я совсем не против этого имени и не говорю, что его нужно менять, — возразил Цзя Чжэн. — Но Баоюй, вместо того чтобы заниматься делом, тратит время на легкомысленные стишки. Тьфу! Паршивая скотина! — закричал он на Баоюя. — Ты все еще здесь?

— Иди, иди, — сказала Баоюю мать. — Бабушка тебя заждалась.

Баоюй степенно вышел из комнаты, на террасе улыбнулся Цзиньчуань, показал ей язык и, сопровождаемый двумя мамками, быстро пошел прочь. У дверей проходного зала он увидел Сижэнь.

Глядя на Баоюя, спокойного, не расстроенного, она с улыбкой спросила:

— Зачем тебя звали?

— Да так, ничего особенного, — ответил Баоюй, — боятся, как бы я не баловался, живя в саду, и хотели наставить. — Баоюй пошел к матушке Цзя, рассказал о своем разговоре с отцом и спросил у Дайюй, которая как раз в это время была у матушки Цзя:

— В каком месте тебе хотелось бы жить в саду?

Дайюй и сама об этом думала и потому сразу ответила:

— Больше всего мне нравится павильон Реки Сяосян. Там все так красиво, особенно бамбук, за которым прячется кривая изгородь, к тому же спокойнее, чем в других местах.

Баоюй, смеясь, захлопал в ладоши:

— Я как раз хотел предложить тебе там поселиться! А я буду жить во дворе Наслаждения пурпуром. Там и спокойно, и от тебя недалеко!

Пока они беседовали, от Цзя Чжэна пришел слуга и сообщил, что в благоприятный день, двадцать второго числа второго месяца, все братья и сестры могут переселиться в сад.

За несколько дней, оставшихся до переезда, слуги и служанки привели в порядок все помещения. Баочай поселилась во дворе Душистых трав, Дайюй — в павильоне Реки Сяосян, Инчунь — в покоях Узорчатой парчи, Таньчунь — в кабинете Осеннее убежище, Сичунь — на террасе Ветра в зарослях осоки, Ли Вань — в деревушке Благоухающего риса, а Баоюй — во дворе Наслаждения пурпуром. Каждому из них дали еще по четыре служанки и по две старых мамки. Кроме личных служанок, были еще люди, ведавшие уборкой помещений и дворов. Итак, двадцать второго числа все переехали в сад, и сразу же среди цветов замелькали вышитые пояса, среди плакучих ив заструились благовония. Звонкие голоса нарушили тишину.

Но не будем вдаваться во все эти подробности, а расскажем лучше о Баоюе. Поселившись в саду, он чувствовал себя вполне счастливым — о чем еще можно было мечтать? Вместе с сестрами и служанками он читал книги, писал, занимался музыкой, играл в шахматы, рисовал, декламировал стихи, собирал цветы, пел, гадал на иероглифах, разгадывал загадки и даже вышивал по шелку луаней и фениксов. Он написал четыре стихотворения, посвященные временам года, которые, несмотря на свое несовершенство, прекрасно отражали настроения обитательниц женских покоев.

О том, чем ночь весенняя приметна
Шатрам подобны, облака рядами
плывут, плывут, приветствуя рассвет,
Все тише за домами гром трещоток[223],
а сон прошел и сновидений нет.
Холодная не радует подушка,
а за окошком дождик моросит,
В глазах весна — полна очарованья,
а в мыслях тот, о ком мечта томит…
И, внемля мне, свеча роняет слезы…
Из-за кого? Из-за беды какой?
Цветы печаль по капле изливают, —
неужто я нарушил их покой?
…Однако, — о, проказницы-красотки,
лениво засыпайте, не спеша,
Не принимайте шутки близко к сердцу,
подушки на постели вороша!
О том, чем летняя приметна ночь
Красавицы свернули рукоделья
и отдались протяжной ночи чарам.
Лишь попугай из клетки с позолотой
гостей упрямо приглашает к чаю…
Вот, осветив окно, луна лучами
проникла вглубь дворцового зерцала,
И благовонья носятся клубами
в высотах мглистых дремлющего зала.
Чуть запотев, застыл янтарный кубок —
то не росой ли лотос окропило?
Сквозь стекла стен решетчатых прохладу
с попутным ветерком доносит ива,
Беседок, словно вышитых на шелке, —
расплывчатость на фоне глади водной.
Задернут полог, дремлет красный терем,
ушли заботы об одежде модной…
О том, чем ночь осенняя приметна
У павильона Красных трав душистых
на ветках гомон прекратили птицы,
С луны пробился к тюлю занавесок
свет лучезарный призрачной корицы[224].
В узорах моха на высоком камне
ночлег свой журавлям найти не поздно,
Росой утуна около колодца
омоет ветерок воронам гнезда…
Расправил феникс золотые крылья[225],
на одеяле созданный из шелка,
С луною девы ночью делят чувства,
забыв про изумрудную заколку.
Спокойна ночь, и только мне не спится,
с похмелья хорошо б воды напиться, —
Поворошу-ка в темном пепле угли,
чтоб чай успел покрепче завариться.
вернуться

223

Все тише за домами гром трещоток… — Ночью сторожа возвещали определенное время при помощи трещоток. Под утро трещотки звучали тише.

вернуться

224

Свет лучезарный призрачной корицы. — Здесь норичник, произрастающий якобы на луне, отождествляется с лунным светом.

вернуться

225

Расправил феникс золотые крылья. — В старом Китае шелковые одеяла украшались вышивками-узорами с изображением дракона, феникса и разнообразных птиц.

80
{"b":"5574","o":1}