A
A
1
2
3
...
23
24
25
...
46

Дорога огибала здание. С другой его стороны находилась тускло освещенная галерея с нависающим над ней козырьком из стекла и хромированного металла. Я вышел из машины, прошел к маленькому столику за дверью, где сидел человек в форме, и бросил перед ним контрольный талон с номером моей машины.

— Филип Марлоу, — сказал я. — Гость.

— Благодарю вас, мистер Марлоу. — Он записал мое имя и номер машины, вернул мне талон и поднял телефонную трубку.

Негр в белоснежной двубортной форменной куртке с золотыми эполетами и в фуражке с золотой окантовкой распахнул передо мной дверь.

Вестибюль напоминал очень дорогой мюзикл. Много света и блеска, много нарядов, много декораций, много звуков и блистательная труппа, состоящая из одних звезд. В мягком рассеянном свете стены, казалось, уходят в бесконечную высоту — к россыпям лампочек-звезд. В коврах можно было утонуть по горло. В глубине вестибюля за высокой аркой виднелась пологая лестница с широкими низкими ступеньками, покрытыми ковровой дорожкой. При входе в банкетный зал стоял полнолицый старший официант с двухдюймовыми атласными лампасами и пачкой тисненных золотом меню под мышкой. Его лицо было того типа, на котором любезная улыбка может без малейшего движения мускулов сменяться выражением холодного бешенства.

Вход в бар был налево. Там было сумрачно и тихо, и в слабом мерцании стеклянной посуды за стойкой бесшумно, как мотылек, порхал бармен.

Из дамской комнаты, на ходу подкрашивая губы, вышла высокая красивая блондинка в платье, похожем на осыпанные золотой пылью морские волны, и, что-то напевая, направилась к арке.

Сверху доносились звуки румбы, и девушка, улыбаясь, покачивала в такт музыке золотистой головой. У лестницы ее поджидал низенький краснолицый толстяк с масляными глазками. Он вцепился жирными пальцами в обнаженную руку блондинки и с вожделением уставился на нее снизу вверх.

Девица в китайской пижаме персикового цвета взяла мою шляпу и взглядом осудила мой костюм. У нее были загадочные порочные глаза.

По лестнице спустилась торгующая сигаретами девушка в белом плюмаже. Ее одежды было достаточно для того, чтобы спрятать в ней зубочистку; одна ее длинная красивая нога была серебряного цвета, другая — золотого. Вид у продавщицы сигарет был в высшей степени надменный.

Я прошел в бар и уселся на высокий кожаный стульчик у стойки. Нежно звенели бокалы, мягко сияли лампы, тихие голоса шептали о любви, или о десяти процентах, или о чем-то еще, о чем принято шептать в подобном месте.

Высокий мужчина в сером костюме, скроенном ангелами, вдруг встал из-за маленького столика у стены, подошел к стойке и принялся поносить бармена. Он поносил его громким чистым голосом в течение очень длинной минуты и назвал приблизительно девятью словами того рода, которые красивые мужчины в серых великолепного покроя костюмах обычно не произносят. Все умолкли и спокойно наблюдали за ним. Его голос врезался в приглушенные звуки румбы, как лопата в снег.

Бармен стоял совершенно неподвижно и глядел на мужчину. У него были кудрявые волосы, чистая теплая кожа и широко расставленные внимательные глаза. Высокий мужчина, наконец, умолк и прошествовал к выходу. Все, кроме бармена, посмотрели ему вслед.

Бармен медленно прошел к концу стойки, где сидел я, и встал, глядя мимо меня; на лице его не было ничего, кроме бледности.

Наконец он повернулся ко мне и сказал:

— Да, сэр.

— Я хочу поговорить с Эдди Пру.

— Так.

— Он работает здесь.

— Работает кем? — Его голос был абсолютно спокоен — и сух, как сухой песок.

— Я так понял, что ходит по пятам за боссом. Если вы понимаете, о чем я говорю.

— О Эдди Пру. — Он медленно пожевал губами и механически поводил полотенцем по стойке — маленькими жесткими кругами.

— Ваше имя?

— Марлоу.

— Марлоу. Что-нибудь выпьете, пока будете ждать?

— Сухой мартини пойдет.

— Мартини. Очень, очень сухой.

— О'кей.

— Вы его будете есть ложкой или ножом и вилкой?

— Нарежьте соломкой, — сказал я. — Я просто погрызу.

— Собирая тебя в школу, сынок, положить ли тебе в портфельчик оливку?

— Можете влепить мне ею в нос, если вам от этого станет легче.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он. — Сухой мартини.

Он пошел было прочь, но обернулся, наклонился ко мне над стойкой и сказал:

— Я перепутал заказ. И джентльмен сообщил мне об этом.

— Я слышал.

— Он сообщил мне об этом, как сообщают о подобных вещах джентльмены. Крупные тузы любят указывать на ваши мелкие оплошности. И вы его слышали.

— Да, — согласился я, прикидывая, сколько это может продолжаться.

— Он заставил себя слышать, этот джентльмен. И я подошел сюда и практически оскорбил вас.

— Я догадался.

Он поднял вверх палец и задумчиво посмотрел на него.

— Вот так просто, — сказал он. — Совершенно не знакомого мне человека.

— Это все мои большие карие глаза, — сказал я. — У них очень кроткое выражение.

— Спасибо, приятель, — и он спокойно отошел.

Я увидел, как он говорит по телефону у другого конца стойки. Потом увидел, как он трясет шейкер. Когда он принес мне мартини, он снова был в полном порядке.

18

Я взял стакан, уселся за маленький столик у стены и закурил. Прошло пять минут. Я не заметил, как сменился темп льющейся сверху музыки. Теперь пела девушка. У нее было Богатое, глубокое — до самых пяток — контральто, очень приятное на слух. Она пела «Темные глазки», и оркестр как будто засыпал за ее спиной.

Когда она кончила петь, раздался взрыв аплодисментов и свист.

— Линда Конкист вернулась в оркестр, — сказал своей спутнице мужчина за соседним столиком. — Я слышал, она вышла замуж за какого-то Богача из Пасадены, но у них что-то не заладилось.

— Чудный голос, — сказала женщина. — Для эстрадной певицы.

Я начал было подниматься, но тут на столик упала тень — рядом стоял человек.

Он был ростом с высокую-высокую виселицу, человек с корявым лицом и безжизненным правым глазом с мутным зрачком — похоже, совершенно слепым. Для того чтобы положить ладонь на спинку стоящего напротив меня стула, ему пришлось наклониться. Он стоял, ничего не говоря, и оценивающе разглядывал меня; а я сидел, дотягивая мартини, и слушал следующую песню, которую пело контральто. Видимо, здешние завсегдатаи любили старомодную сентиментальную музыку. Может быть, все они просто устали до смерти, стараясь опередить время в гонке на работе.

— Я Пру, — жестким шепотом сказал человек.

— Я догадался. Вы хотите поговорить со мной, а я хочу поговорить с вами и девушкой, которая сейчас поет.

— Пойдем.

В глубине бара была дверь. Пру отпер ее, придержал, пропуская меня, и мы стали подниматься по устланной ковром лестнице, ведущей налево. Длинный прямой коридор с несколькими закрытыми дверями. Пру постучал в дверь в самом конце коридора, открыл ее и посторонился, пропуская меня.

За ней находилось что-то вроде небольшого уютного офиса. В углу у французских окон был встроен обитый тканью диванчик. Мужчина в белом смокинге стоял спиной к комнате, глядя в окно. В комнате находился большой черный сейф с хромированной отделкой, несколько шкафов для хранения документов, большой глобус на подставке, крохотный, встроенный в стену бар и обычный для офиса громоздкий стол с обычным кожаным креслом с высокой спинкой.

Все приборы на письменном столе были выполнены из меди и в одном стиле — медная лампа, подставка для ручек и стаканчик для карандашей, пепельница из стекла и меди с медным слоником на краю, медный нож для разрезания бумаги, медный термос на медном подносе и медные уголки у бумагодержателя. Над медной вазой вились побеги душистого горошка — почти медного цвета. Кругом сплошная медь.

Мужчина у окна обернулся, и стало видно, что ему около пятидесяти, что у него пепельно-серые волосы — и в большом количестве — и тяжелое красивое лицо, ничем, впрочем, не примечательное — разве что коротким сморщенным шрамом на левой щеке, производившим впечатление, скорей, глубокой ямочки. Ямочку я помнил. Если бы не она, этого человека я бы забыл. Я помнил, что очень давно, по меньшей мере, лет десять назад, видел его в фильмах. Я не помнил, что это были за фильмы, или о чем они были, или что он в них делал, но помнил тяжелое красивое лицо с маленьким шрамом. Волосы у него тогда еще были темными.

24
{"b":"5713","o":1}