ЛитМир - Электронная Библиотека

Пес остановился на дороге, робко заглядывая ему в лицо. Мистер Эфраим продолжал подзывать его негромким, ласковым голосом. Пес медленно приближался, поджав хвост, подобравшись и напрягшись всем телом, готовый броситься прочь при первом же резком движении или звуке.

Едва увидев человека, Шустрик остановился в нерешительности, его и тянуло к нему, и в то же время хотелось убраться подальше, как это бывает с аквалангистом, который вдруг видит среди кораллов какое-нибудь крупное незнакомое существо вроде угря или ската. Шустрик стоял и раздумывал, колеблясь между чувством страха и опасности и желанием услышать ласковый голос, — чтобы его погладили, дали встать передними лапами на колени человеку и ощутить, как тот чешет его за ухом. Тем временем человек отнял от глаз два темных стеклянных кружочка, нагнулся вперед и низким ласковым голосом стал подзывать Шустрика.

Звенящий звук, который не оставлял Шустрика с тех самых пор, как он проснулся на склоне Голой горы, и тащился за ним по вереску, явно усилился. Но пес понимал, что исходит этот звук теперь не из его головы, а от этого незнакомого человека. А точнее, он колебался между ними обоими, в обе стороны. И звон этот представлял собой некий звуковой вихрь, который воронкой раскручивался кверху, но затем вновь сужался и опускался в дыру, одновременно являвшуюся проломом, ведущим в центр его, Шустрика, мозга, и дулом ружейного ствола, направленного прямо псу в морду. Вихри прошлого — псиного и человеческого — сошлись в настоящем, где незнакомый человек стоял, опершись ладонями на колени, и подзывал Шустрика к себе.

Пес медленно подходил все ближе и ближе. Теперь он ясно ощутил этот текущий в обе стороны поток — к незнакомому человеку и от него — поток быстрый и сильный, некое течение — лохматое, с окровавленной шкурой, полное ужаса и страшной боли, горя, отчаяния и утраты. Испугавшись, Шустрик прижался к каменной стене, когда по дороге перед его глазами потекла целая река неслышных звуков — и впрямь неслышных, но ясно различимых, как те нереальные лучи света, которые появляются в летний зной, напоминая журчащую воду, бегущую по зеленому склону холма. Шустрик слышал детские голоса — плачущие, зовущие на помощь и стихающие; женские — стремящиеся к детским, кричащие в отчаянии; мужские — пытающиеся произносить слова молитвы и какие-то отрывки из литургии, резко обрывающиеся, когда этот звуковой поток заливал их. Было в нем также и злорадство, и злобное эхо жестокого насилия.

И все же сквозь эту беззвучную какофонию Шустрик различал, как различают очертания дерева в тумане, голос человека, который подзывал его властно, но по-доброму. И тут Шустрик осознал, что голос этот есть голос Смерти, Смерти, которая должна сама умереть — уже умерла — и поэтому не будет жестока к простому псу. В любом случае, здесь не было существенных различий между тем, кто отнимал чужую жизнь, и тем, у кого эту жизнь отнимали. Шустрик понимал, что сам теперь несет свою смерть как подношение, как дар и вместе с тем он несет смерть другим. Он прошел вперед еще немного, по собственной воле погружаясь в этот вихрь криков и голосов, и звон в голове его вновь усилился и стал как бы составной частью общих жалоб и причитаний. По мере того как он продвигался в указанном направлении, вихрь этот увеличивался в размерах, сходясь на Шустрике в точку, в острую стрелу песни, и стрелу эту Шустрик нес обратно, нес послушно, как песню ветра по склону холма.

Железной хваткою в живых
Способны мертвые вцепиться —
И с ними на плечах своих
Приходится живым влачиться:
И муха пусть в башке стучится,
И пусть худые времена —
Пропавший пес найти стремится
Пропавшего хозяина.

Шустрик подошел к машине. Надежды его оправдались — человек нагнулся и погладил его. Затем, почесывая ему подбородок, человек поднял повыше его морду, почесал за ухом и стал изучать ошейник, при этом ласково и спокойно что-то приговаривая. Расслабившись, Шустрик обнаружил, что вовсю виляет хвостом и лижет руку человека, пахнущую лавандовым мылом. Затем человек открыл заднюю дверь машины, нагнулся и похлопал рукой по сиденью, при этом стеклянные трубки на ремешке свесились у него перед грудью. Он не делал попыток втащить пса внутрь или взять его на руки — он лишь приговаривал спокойно и доброжелательно.

Шустрик неуклюже залез на заднее сиденье, нос у него потек, уловив давно забытые запахи машинного масла и бензина, смешанные с запахами искусственной кожи и жидкости для мытья стекол. Все еще пребывая в трансе, в который он добровольно погрузился на дороге, Шустрик забыл теперь о ветре и о солнечном свете, о машущем крыльями с белыми перьями зяблике, который сидел на сикоморе, и о журчащем неподалеку Даддоне. Казалось, он сидит в опущенном в колодец ведре и слушает эхо, поднимающееся из глубины.

Мистер Эфраим взял карабин за ствол, прислонил его прикладом вниз к машине подле открытой задней двери и нагнулся, чтоб поставить карабин на предохранитель. Тем временем Шустрик повернул голову и в зеркале заднего вида вдруг увидел фигуру человека, который быстро спускался с холма, — седой человек с посохом, в старой твидовой куртке с желтым шарфом. Громко залаяв, Шустрик прыгнул к двери. От неожиданности мистер Эфраим невольно прижал карабин к груди. Шустрик стал отчаянно вырываться. При этом когтями одной передней лапы он зацепился за рукав куртки, а другая лапа оказалась на курке. Раздался оглушительный грохот, карабин упал на землю, а Шустрик вывалился следом за ним. В следующее мгновение мистер Эфраим с залитым кровью лицом молча осел, наполовину выпав из машины.

К тому времени, когда из ворот выбежала жена фермера, с мокрых рук которой капала мыльная пена, Шустрик, воющий от страха, был уже в двухстах ярдах за мостом, на продуваемом, ветром склоне Голой горы. Хвост его был поджат, из пасти текла пена, словно ему удалось выбраться из адова пекла.

После этого случая неприятности пошли одна за другой.

СТАДИЯ ПЯТАЯ

«По крайней мере, одному все-таки проще, — подумал Раф, пересекая долину Даннердейл уже во второй раз за последние двадцать часов. — Не надо все время озираться и прижиматься к земле, разрази их гром! Что бы ни случилось с Шустриком, я найду его, если только он жив. Я пойду кратчайшим путем, плевать на осторожность! Не ровен час, Шустрик попал в беду или бродит где-нибудь, если с ним приключился очередной припадок. А если кто-нибудь, человек или животное, попытается помешать мне, то он об этом крепко пожалеет, вот и все!» Все это время, покуда он так размышлял, как пес, старающийся держаться подальше от человека, который всегда готов бросить в него камень, Раф старательно избегал задаваться вопросом, что станется с ним и с Шустриком без лиса. А ведь с лисом он расстался молча, они не сказали друг другу ни единого слова, — тот лежал в вереске, положив голову на передние лапы, и не сводил с Рафа своего издевательского взгляда, покуда он, подавляя в себе искушение вернуться и искусать лиса до смерти, удалялся к северо-восточному седлу Грая. Раф направился прямо на перевал через заброшенные сланцевые рудники под Вольным и далее на луга фермы «У Языка». Здесь он немного передохнул, не заботясь об укрытии и о том, что его могут увидеть. Затем прошел краем Всхолмья, обогнул болотистый Язык и спустился на дорогу ниже Ясеневого моста. На дороге было что-то слишком много машин — или Рафу это лишь показалось? — но для столь пустынного места машин было и впрямь многовато. Ясно одно — зачем бы они здесь ни ездили, те, кто в них сидел, были слишком заняты, чтобы уделить внимание жалкому бродячему псу, который бежал через долину по краю луговины.

Раф собирался пройти тем же путем, которым они проследовали прошлой ночью, но когда приблизился к тому месту, где они пересекали дорогу, его стала угнетать мысль о том, что снова придется лезть в воду — на этот раз одному! Он с отвращением припомнил быстрое течение Даддона и неприятные ощущения при переправе. Раф устал, однако решил без остановки бежать к мосту, прямо к тому месту, где на мелководье они переправлялись с лисом нынче утром.

39
{"b":"889","o":1}