ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

а сон все длится

– Ну, добро пожаловать, Чарльз. – Эндрю Флинт приветствовал его на пороге своей квартиры на Расселл-Сквер. – Добро пожаловать ко мне в dulce domum.[35] В смиренную обитель на четвертом этаже без лифта. Что бы это означало для англичан? Я так и понятия не имею. – Он заметно раздобрел за те двенадцать лет, что они не виделись с Чарльзом, но в глазах его сквозила прежняя нервная паника. – А где супруга?

– Вивьен допоздна работает.

– Наверно, в мрачном заточенье. – Он провел старого приятеля в едва обставленную комнату. – Вот и моя святая святых, – сказал он оправдывающимся тоном. – Можно тебя соблазнить?

– Прости?

– Nunc est bibendum?[36]

– Что?

– Выпьем?

Чарльз попросил водку-мартини, причем его самого поразил такой выбор. Хотя они пробыли в обществе друг друга всего несколько секунд, Флинт с облегчением выскользнул на кухню, а перед тем, как принести Чарльзу заказанную выпивку, он сверился с карточкой, куда заранее вписал перечень тем для разговора. Список гласил: «Работа, Поэзия, Прошлое». И когда он возвратился в комнату, неся два стакана на дорогом подносе из чеканной меди, первый из означенных пунктов уже вертелся у него на кончике языка.

– Ну, Чарльз, расскажи мне, чем ты занимаешься. Или, может, за что принимаешься? Достоин ли труженик своего ярма?

– Да знаешь, тут, собственно, не о чем говорить.

Флинт мысленно перечеркнул строчку «Работа»: было ясно, что у Чарльза ее нет.

– А что же люди поделывают, в частности? Mutatis mutandis,[37] разумеется.

– Разумеется. – Повисла короткая пауза. – Если не считать того, что ты достиг успеха, – Чарльз произнес это как можно непринужденнее.

– Не редкость в метрополии, увы. И – еorribile dictu[38] – феномен чаще всего временный. – Всякий раз, как взгляд Флинта грозил встретиться со взглядом Чарльза, он упорно отводил глаза.

Чарльз из-за этого тоже ощутил неловкость.

– Эндрю, ты еще пишешь стихи? – Когда-то они познакомились в поэтическом кружке, устраивавшем чтения в подвальчике одного из кембриджских колледжей; а как-то раз, во время долгой и хмельной вечеринки, выяснилось, что оба любят одних и тех же современных писателей-французов, и потому решили сделаться друзьями.

– Eelas,[39] нет. Отошел. Муза выпустила меня из своих когтей, если мне будет позволено прибегнуть к олицетворению.

– Отчего же? Ведь это свободная страна.

– Ага, свободы воли захотелось. Ты что, Берка[40] читаешь? – Флинт расслышал раздражение в собственном голосе и поэтому, смягчив тон, добавил: – А это что у нас такое? – Он указывал на коричневый конверт, который Чарльз положил на стеклянный столик рядом со своим стулом. – Ты сочинил поэму? – В его голосе уже не слышалось прежнего воодушевления.

– Да нет, это не поэма. – На самом деле, Чарльз захватил с собой страницу из Чаттертонова манускрипта, чтобы показать Флинту. – Я вот все думал, – проговорил он, вытаскивая лист, – может быть, ты сумеешь определить ее… – Он замолк, подбирая нужное слово.

– Происхождение? – В университетские годы Флинт изучал рукописные материалы такого рода.

– Насколько я помню, ты интересовался графо…

– Палеографией? – Флинт взял из рук Чарльза лист бумаги и поднес его к свету, который шел от украшенной лепниной итальянской лампы, небрежно водруженной на плексигласовую подставку в углу комнаты. – Дэремская лилия, – сказал он.

– Это вроде джерсейской лилии?

– Нет. – Флинт был так увлечен, что даже не рассмеялся. – Это, собственно, водяной знак. Отчетливый и неистребимый. Но почему я говорю неистребимый? Едва ли так. Быть может, неискоренимый? – Все это время он внимательно изучал текст документа. – Это английский круглый почерк, сказал он наконец, – но заметны тут и явные следы вычурного школьного письма. Это явствует из восходящих линий. А вот здесь, in extenso, видна и секретарская рука. – Казалось, Чарльз был озадачен. – Знаешь ли, такое случалось сплошь да рядом, когда один человек прибегал сразу к нескольким стилям. Вспомни епископа Тьюксберийского. Но, пожалуй, лучше не вспоминай. Мне кажется, он был социнианцем.[41] – Казалось, Чарльз был озадачен еще больше. – Всё моя amabilis insania.[42] еe беспокойся, заразную стадию я уже миновал, О – взгляни же – какие великолепные минускулы! Должно быть, дело рук какого-нибудь антиквара.

– Я знаю, – самодовольно сказал Чарльз. – У меня и датировка есть. Просто интересно, согласишься ты или нет.

– Чувствуется изрядная спешка. – Впрочем, Флинт явно наслаждался своим уменьем разбирать старинный почерк. – Знаки препинания и заглавные упорядочены, но, с другой стороны, между жирными и тонкими чертями… Боже милостивый, вот так оговорка!..чертами нет существенной разницы. Ну что ж, рискну ли я датировать? – Его старый приятель ничего не сказал, и Флинту пришлось продолжить: – Да, рискну. Дорогой Чарльз, experto crede,[43] а не мне. Но я бы предположил – не позднее 1830-го…

– Точно. – Чарльз кивнул, как если бы он уже провел дотошное исследование, и теперь только ждал, что Флинт подтвердит его выводы.

– …а поскольку водяной знак с дэремской лилией вошел в обиход не раньше 1790-го…

– Начало XIX века! Я так и знал! – Чарльз поднял стакан с водкой и залпом осушил его.

Флинт вернул ему рукопись.

– Расскажи теперь, в чем дело?

Было время, когда Чарльз рассказал бы ему все без утайки, и они вместе порадовались бы такому исключительному открытию, – но теперь он сдержался. Он понял, что, по сути, совсем не знает своего друга.

– Расскажу, – сказал он, – расскажу, когда смогу. – Но он сам устыдился своей скрытности и посмотрел в опустевший стакан.

– Давай по второй. – Так или иначе, Флинт испытывал лишь умеренное любопытство и, почувствовав смущение Чарльза, благодарно удалился на кухню, унося пустые стаканы. Он сверился со своим списком тем и поставил галочку напротив строчки «Поэзия».

– Могу я полагать, – спросил он, возвратившись в комнату, – что лавровый венок по-прежнему покоится на твоем челе?

– Что?

– Ты по-прежнему пишешь стихи?

– Да. Разумеется. – Чарльза, по-видимому, задел такой вопрос. – Я думал, тебе попадалась моя последняя книжка.

– Меа culpa[44]… – покраснел Флинт.

– У меня же масса времени, – быстро добавил Чарльз. Он запрокинул голову набок – этот жест Флинт прекрасно помнил. – Я никуда не тороплюсь. Это движение головой вызвало внезапную боль, и Чарльз неуютно поежился на стуле. – У меня еще полно времени.

– Терпение – конечно же, ценное качество для серьезного художника, хотя порой оно приобретает свойство…

– Можно мне еще выпить? – Чарльз проглотил остатки водки, стремясь заглушить боль, и теперь снова с готовностью протягивал стакан.

– Жажда замучила, верно? – Флинт был рад очередной раз ускользнуть на кухню; он перечеркнул «Поэзию» и, вернувшись с двумя наполненными стаканами, приступил к третьей намеченной теме – к «Прошлому».

– Года идут непоправимо, верно? Их не остановить. Кто это сказал Теннисон? Нет, Гораций. Гораций Уолпол.[45] – Он поднял глаза – взглянуть, уловил ли Чарльз его шутку, но тот смотрел в стену прямо перед собой. Ведь кажется, только вчера мы… – Он остановился, так как заранее не подготовил подходящего примера; Чарльз неподвижно глядел на стену, и Флинт сделал очередной большой глоток.

вернуться

35

Сладостный дом (лат.) – видимо, шутливая калька английского выражения «sweet еome».

вернуться

36

«Нам пить пора…» (Гораций, Оды, I, 37, 1. Перевод Г. Церетели.).

вернуться

37

Зд.: более или менее, приблизительно (лат.).

вернуться

38

Страшно вымолвить (лат.).

вернуться

39

Увы (фр.).

вернуться

40

Эдмунд Берк (1729–1797) – англо-ирландский философ, политический деятель, оратор. Автор сочинений «Философское исследование о происхождении наших идей о возвышенном и прекрасном» (1757) и «Размышления о Французской революции» (1790).

вернуться

41

Социнианцами называли приверженцев рационалистской христианской секты, существовавшей в XVI веке и проповедовавших учение итальянского богослова-мирянина Фауста Социна, иначе – Фаусто Сочини, или Соц(ц)ини (1539–1609). Социнианцы придерживались рационального толкования Священного Писания, Иисуса считали простым человеком, отрицали учение о Троице и учили, что душа умирает вместе с телом, но души тех, кто стойко блюл заповеди Христовы, воскреснут.

вернуться

42

Излюбленное безумие (лат.).

вернуться

43

Поверь знатоку (лат.).

вернуться

44

Зд.: виноват (лат.).

вернуться

45

Гораций (Хорэс) Уолпол (1717–1797) – автор первого «готического» романа «Замок Отранто» (1765), который он пытался выдать за перевод средневековой итальянской хроники (!); меценат и любитель старины, издавший пять томов «Анекдотов о живописи в Англии». Упомянут он, скорее всего, недаром: сохранилась переписка Уолпола с Чаттертоном (1769 г.), который послал ему для издания свои «находки» – вымышленные рассуждения монаха Роули о древней саксонской живописи. Вначале Уолпол проявил доброжелательную заинтересованность, но потом, усомнившись в подлинности текстов и усмотрев в этом оскорбление для себя, обошелся с Чаттертоном холодно и презрительно. Тот в ответ сочинил ядовитую хулу в стихах, не забыв помянуть и подлог с Отранто.

22
{"b":"993","o":1}