ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Место, названное зимой
Не бойся быть ближе
Похищенная страсть
Тихая сельская жизнь
Страстное приключение на Багамах
Факультет чудовищ. Вызов для ректора
Княгиня Ольга. Зимний престол
Большая книга исполнения желаний
Гавана. Столица парадоксов

Обратим внимание на заявление о том, что историк собирается описывать известные ему деяния императоров. Сопоставляя эти слова со сделанным выше заявлением о намерении Геродиана рассказывать о том, что он видел и слышал, мы не можем уклониться от заключения, что здесь историк еще раз отгораживается от литературных источников и выражает притязание на непосредственное или почти непосредственное отражение исторической действительности. Тон, восхвалявший подвиги императоров, исторической литературы второй половины II в. н. э., т. е. близкого к Геродиану времени, известен нам по произведению Лукиана «Как следует писать историю». В связи с победоносным походом Луция Вера против парфян в 162—165 гг. появилась обширная литература, посвященная этому походу. Отличительными ее чертами были выспренняя льстивость и далекое от реальной осведомленности содержание. Лукиан протестует против представления высмеиваемых им писателей, будто легче и проще всего писать историю, стоит только в какой-то небольшой степени владеть пером (гл. 5). В качестве одного из пороков исторических сочинений он отмечает небрежное отношение к фактам и злоупотребление похвалой правителям и военачальникам (гл. 7). Превознося своих и унижая чужих, такие историки стирают ту грань, какая существует между историческим повествованием и похвальным словом. Забывается и различие между поэтическим произведением, где вполне уместен полет фантазии, и историей, где он недопустим (гл. 8). Приятность может сопутствовать дельному, т.е. сообразному с истиной, изложению, но подлинное назначение исторического повествования — показ истины. Превосходящая всякую меру лесть способна, по мнению Лукиана, вызвать только отвращение со стороны восхваляемых, если последние обладают достойным мужчины умом (гл. 12). В насмешливом тоне, пересыпая свою речь историче-{155}скими и мифологическими примерами и сравнениями, Лукиан приводит пышные и претенциозные вводные слова услышанных им описаний похода Луция Вера (гл. 14—15). Не будем дальше следить за ходом рассуждения Лукиана. Для нас важно было найти реальную параллель к тем историкам-панегиристам, с которыми не хочет иметь ничего общего Геродиан. Неумение и даже нежелание передавать историческую правду, низкопоклонство и наклонность к пустозвонным внешним эффектам одинаково претят как Лукиану, так и Геродиану.

По одному частному поводу — количество убитых и взятых в плен в битве при Лугдуне со стороны Севера и Альбина — Геродиан говорит, что это число дается писателями по-разному в зависимости от прихоти автора (III, 7,6). Вспоминая историческую ситуацию и тенденцию историков к лестному для императора освещению событий, мы вправе понять слова Геродиана в том смысле, что в угоду Септимию Северу историки его времени выдумывали цифровые показатели, чтобы представить в наиболее блестящем виде его победу над последним соперником, стоявшим на его пути к единовластию, — Альбином.

Видимо, для времени правления и, в частности, для походов Септимия Геродиан мог бы многое почерпнуть из имевшейся тогда литературы, начиная с жизнеописания императора, им самим составленного. Однако и здесь Геродиан остается верным своему принципу стараться быть независимым от исторической литературы там, где последняя могла ему кое-что дать. Он настаивает на том, что его исторический труд отражает действительность в той мере и в том виде, в каких он, Геродиан, видел ее и слышал о ней.

Почему мы должны проявлять недоверие к признаниям автора, который решительно и последовательно отрицает свою зависимость от чужих исторических повествований и противопоставляет им свой труд, основанный на результатах собственного непосредственного опыта и на рассказах лиц, видимо, более или менее близко стоявших к событиям.

Геродиан чрезвычайно скупо осведомляет читателя о том, как ему стали известны те или иные описываемые им события или явления. Кое-что он видел, кое-что он слышал, кое к чему имел близкое касательство, находясь на императорской или общественной службе (т. е. опять-таки видел, но уже с более близкого расстояния, и слышал от лиц, имевших возможность многое наблюдать вблизи). Но какой именно из этих источников осведомленности историка действовал в каждом отдельном случае, этого Геродиан нам не открывает. В очень редких случаях, притом даже не очень важных с источниковедческой {156} точки зрения, Геродиан прямо говорит об автопсии. Коммод дал народу невиданные дотоле зрелища. Он уже заранее объявил, что будет без промаха поражать зверей копьями и стрелами. В назначенный день он действительно выполнил обещание, показав чудеса меткости. Звери были привезены с разных сторон: «Мы тогда и увидели тех, кому мы удивлялись на картинах». По поводу секулярных игр, устроенных Септимием Севером в 204 г., Геродиан пишет: «Мы увидели при нем разнообразные зрелища одновременно во всех театрах». Еще раз тот же глагол «видеть» в первом лице множественного числа аориста употреблен в сообщениях о сумасбродствах Антонина (Каракаллы), связанных с его увлечением Александром Македонским. Он наполнил Рим изображениями македонского царя, «а кое-где (надо думать, там же, в пределах Рима) мы видели смехотворные изображения» (речь идет о голове с двумя лицами — Александра и Антонина). Мы имеем, таким образом, прямое свидетельство о пребывании нашего автора в Риме по крайней мере три раза — в правления Коммода, Септимия Севера и Каракаллы. Все три раза речь идет не о событии или происшествии в собственном смысле слова, а о зрительных впечатлениях. Предупредив читателя в самом начале своего труда, что он пишет, основываясь на том, что ему довелось видеть и слышать, Геродиан не считает нужным точно разграничивать виденное от слышанного, и самое употребление глагола «видеть» в трех перечисленных выше случаях следует рассматривать не как печать достоверности, а, скорее, как стилистический прием типа «вот что тогда можно было увидеть», «вот что видели тогда люди» (ср. I, 15,1 — «чтобы увидеть то, чего они раньше и не видели и не слыхали»; III, 8,10 — «призывая всех прийти и посмотреть то, чего они не видели и не увидят»).

С большой долей вероятности можно думать, что картины, увековечивавшие походы императоров и выставленные на общее обозрение, принадлежат к числу тех вещей, которые Геродиан видел собственными глазами. Септимий Север после своих успехов в Парфии отправил послание сенату и народу и, кроме того, приказал выставить картины, изображавшие его битвы и победы (III, 9,12). Еще раньше Геродиан говорит о выставленных напоказ изображениях сновидений Севера (II, 9,4). Антонин (Гелиогабал), желая приучить римский сенат и народ к виду императора, носящего роскошные восточные одеяния, послал в Рим из Никомедии для установки в здании сената над статуей Победы свой портрет во весь рост в облачении жреца, совершающего священнодействия (V, 5,6—7). Максимин приказал изобразить на картине большого размера свою битву с {157} германцами и свои подвиги в ней и выставить эту картину перед зданием сената (VII, 2, 8). Не может быть полной уверенности в том, что Геродиан сам видел на поле битвы при Иссе бронзовую статую Александра Македонского, о существовании которой в свое время он знает (III, 4, 3), или остатки стены вокруг Византия, свидетельствовавшие о высокой технике строителей и военной доблести тех, кто ее разрушил (III, 1,7).

Геродиан не выдает себя за очевидца всех описанных им событий: он ведь не только «видел», но и «слышал». Критерий для отделения того, что он знает понаслышке, у нас отсутствует. Рассуждая a priori, можно со значительной долей вероятности возвести к устным сообщениям ряд имеющихся в истории Геродиана рассказов. Трудно, например, представить себе, чтобы Геродиан подростком или юношей мог находиться при умирающем Марке Аврелии на берегах Дуная (I, 3—4, 7). Очень сомнительно, чтобы Геродиан был очевидцем покушения Квинтиана на жизнь Коммода (I, 8,5). То же следует сказать о патетической сцене в резиденции Коммода, когда сестра императора Фадилла открывает брату глаза на замыслы Клеандра (I, 13,1—4); о событиях, предшествовавших заговору Марции—Лэта—Эклекта, и о самом заговоре, убийстве Коммода, тайном выносе его трупа из дворца (I, 17—II, 1,3); о ночном посещении Пертинакса Лэтом и Эклектом (II, 1,5—10); об убийстве Пертинакса (II, 5,2—8); о покупке императорской власти Юлианом (II, 6,5—11); об убийстве Юлиана (II, 12,7—13,1). Слишком смело было бы предполагать, что Геродиан видел разжалование Севером преторианцев и его расправу над ними (II, 13), битву у Исского залива между Севером и Нигером (III, 4,1—6), попытку подосланных Севером людей убить Альбина в Британии (III, 5,3—8), битву при Лугдуне, в которой Альбин потерпел поражение и был убит (III, 7,2—7). Сделать Геродиана участником похода Севера на Восток невозможно уже потому, что в его рассказе — явная географическая несообразность (III, 9,3). Неудачный заговор Плавтиана с его тайной беседой с Сатурнином, изменой последнего и последующими перипетиями Геродиан, разумеется, описывает не по собственным наблюдениям (III, 11,4—12,12). Не мог историк быть свидетелем попыток Антонина (Каракаллы) подкупить врачей, чтобы они ускорили смерть его отца (III, 15,2), переговоров о разделе империи между Каракаллой и Гетой (IV, 3,5—9), убийства Геты Каракаллой (IV, 4,2), коварного поведения Каракаллы во время торжественной встречи, устроенной ему парфянским царем (IV, 11,2—7), прочтения Макрином доноса против него Каракалле (IV, 12,4—8), убийства Каракаллы (IV, 13,2—8). У нас нет никакого основания считать Геродиана бойцом или хотя бы {158} наблюдателем битвы между войсками Макрина и Артабана (IV, 14,3—15,9), свидетелем смерти Макрина (V, 4,11). Абсолютно невозможно причислить к тому, что видел Геродиан, походы Севера Александра на Восток и особенно на Север, так как участник походов или близко стоявший к ним человек не мог бы ограничиться слишком общими, лишенными всякой конкретности географическими указаниями (IV, 5,1—6,3; 7,2— 10 и др.); отпадает вместе с тем и возможность наблюдения гибели Александра (IV, 9,1—7), заговора осроенских стрелков (VII, 1,9—11). Едва ли можно думать, что Геродиан описывает как очевидец провозглашение в Ливии императором Гордиана и его смерть (VII, 4,1—6,3; 9,1—9), происшествия в сенате (VII, 11,3—4), осаду Максимином Аквилеи и все связанные с этой осадой события (VIII, 2,3—7,7).

44
{"b":"10118","o":1}