ЛитМир - Электронная Библиотека

«Ну вот, опять. Теперь они будут говорить, что эта стерва не понимает шуток».

Джейн схватила свою сумку, собрала фотографии и вышла из офиса.

Она была уже возле лифтов, когда ее окликнул Мур:

– Риццоли!

– Я сама могу за себя постоять! – огрызнулась она.

– Да, но вы просто сидели за столом, а эта… штука была перед вами.

– Тампон. Неужели так трудно произнести это слово вслух?

– Почему вы на меня злитесь? – Мур недоуменно развел руками. – Я ведь пытаюсь защитить вас.

– Послушайте, Святой Томас, знаете, как это бывает с женщинами? Я пожалуюсь, я же и получу по мозгам. И в моем личном деле появится запись: «Не умеет работать в мужском коллективе». На моей репутации будет поставлено клеймо: Риццоли нюня, Риццоли размазня.

– Напротив, они почувствуют себя победителями, если вы не станете жаловаться.

– Я уже пробовала разную тактику. Бесполезно. Так что впредь не надо делать мне никаких одолжений, договорились? – Она набросила сумку на плечо и вошла в лифт.

Лишь только двери лифта закрылись, ей захотелось взять свои слова обратно. Мур не заслуживал такой отповеди. Он всегда был вежлив, настоящий джентльмен, а она в запальчивости бросила ему в лицо прозвище, которым его дразнили за глаза в отделе, – Святой Томас. Полицейский, который никогда не шел по трупам, не ругался, не терял самообладания.

И были еще печальные обстоятельства его личной жизни. Два года назад у его жены Мэри случилось кровоизлияние в мозг. Полгода она пролежала в коме, но Мур до последнего дня не терял надежды на выздоровление. Прошло полтора года после смерти Мэри, а он, казалось, так и не смирился с утратой. По-прежнему носил обручальное кольцо, держал на столе ее фотографию. Риццоли часто наблюдала, как рушились семьи у полицейских, видела, как быстро обновлялась галерея женских образов на столах многих ее коллег-мужчин. На столе Мура оставалась Мэри с застывшей навеки улыбкой.

Святой Томас? Риццоли скептически покачала головой. Если на земле и были настоящие святые, то уж точно не из числа полицейских.

Один хотел, чтобы он жил, другая хотела его смерти, и оба наперебой клялись ему в своей любви, соревнуясь в том, кто любит сильнее. Сын и дочь Германа Гвадовски сидели друг против друга по разные стороны отцовской кровати, и никто не хотел уступать.

– Не ты один заботился об отце, – говорила Мэрилин. – Я готовила ему еду. Убирала его дом. Я возила его к врачу каждый месяц. Ты, вообще-то, хоть иногда навещал его? У тебя всегда находилось множество других важных дел.

– Я живу в Лос-Анджелесе, черт побери, – огрызался Иван. – У меня бизнес.

– Но хотя бы раз в год можно было прилететь. Неужели это было так сложно?

– Ну вот я и прилетел.

– О да. Господин Большая Шишка прилетает, чтобы спасти положение. Раньше тебя нельзя было отвлекать подобными мелочами. Но теперь ты хочешь быть первым.

– До сих пор не верю, что ты вот так запросто готова отпустить его.

– Я не хочу, чтобы он страдал.

– А может, ты хочешь, чтобы он перестал сосать деньги со своего банковского счета?

Лицо Мэрилин окаменело.

– Ты просто ублюдок.

Кэтрин больше не могла слушать это и предпочла вмешаться:

– Здесь не место для таких разговоров. Пожалуйста, не могли бы вы оба выйти из палаты?

Какое-то мгновение брат и сестра с молчаливой враждебностью смотрели друг на друга, выжидая, кто выйдет первым, словно это и должно было определить проигравшего. Наконец Иван поднялся, и его устрашающего вида фигура в строгом костюме прошествовала к выходу. Его сестра Мэрилин, с виду напоминавшая усталую домохозяйку, коей она, собственно, и была, легонько сжала руку отца и последовала за братом.

В коридоре Кэтрин изложила родственникам печальные факты:

– Ваш отец находится в коме с первого же дня после несчастного случая. На сегодня у него отказывают почки. Они уже были поражены давним диабетом, а травма усугубила ситуацию.

– А насколько ухудшило его состояние хирургическое вмешательство? – спросил Иван. – Какую анестезию вы ему делали?

Кэтрин с трудом поборола вспыхнувшее возмущение и ровным голосом произнесла:

– Он был без сознания, когда поступил к нам. Анестезия здесь ни при чем. Но повреждение тканей дает дополнительную нагрузку на почки, и у вашего отца они отказали. Помимо этого, у него рак простаты, который уже затронул и кости. Даже если он очнется, эти проблемы останутся.

– Вы хотите, чтобы мы отказались от продолжения лечения, не так ли? – спросил Иван.

– Я просто хочу, чтобы вы еще раз подумали и решили, что, если его сердце остановится, нам не нужно его реанимировать. Мы можем дать ему возможность тихо и спокойно уйти.

– Другими словами, дать ему умереть.

– Да.

Иван фыркнул:

– Позвольте мне кое-что сказать вам о моем отце. Он не из тех, кто сдается. И я сам такой же.

– Ради всего святого, Иван, сейчас речь идет не о том, чтобы победить или проиграть! – вмешалась Мэрилин. – Вопрос в том, когда отпустить его.

– А ты так торопишься с этим? – обрушился Иван на сестру. – При первых же признаках трудностей малышка Мэрилин всегда сдавалась, рассчитывая на то, что папочка выручит. Меня-то он никогда не выручал.

В глазах Мэрилин заблестели слезы.

– Ты ведь сейчас думаешь вовсе не об отце. А о том, чтобы остаться победителем.

– Нет, я просто хочу, чтобы ему дали шанс побороться за жизнь. – Иван посмотрел на Кэтрин. – Я хочу, чтобы для моего отца было сделано все необходимое. Надеюсь, это понятно.

Глядя вслед брату, Мэрилин утирала с лица слезы.

– Как он может говорить, что любит отца, если ни разу не приехал к нему? – Она посмотрела на Кэтрин. – Послушайте, я не хочу, чтобы моего отца реанимировали. Вы можете записать это в его карту?

Это была своего рода этическая дилемма, перед которой пасовал каждый врач. Хотя Кэтрин была солидарна с Мэрилин, последние слова брата содержали недвусмысленную угрозу.

– Я не могу изменить предписание, пока вы с братом не договоритесь по этому вопросу, – сказала она.

– Он никогда не согласится. Вы сами слышали.

– Тогда вам придется еще раз поговорить с ним, – как можно мягче проговорила Кэтрин. – Убедить его.

– Вы боитесь, что он подаст на вас в суд, да? Поэтому не хотите изменить предписание.

– Я вижу, что он настроен очень воинственно…

Мэрилин печально кивнула:

– Так он и побеждает. Причем всегда.

«Я могу заштопать, залатать тело, – подумала Кэтрин. – Но не могу склеить эту разбитую семью».

Когда полчаса спустя она выходила из клиники, ей все еще вспоминалась эта встреча, исполненная боли и враждебности. Был вечер пятницы, и впереди ее ждал свободный уик-энд, но она почему-то не испытывала радости по этому поводу. Сегодня жара была еще сильнее, чем вчера, и она стремилась поскорее окунуться в прохладу своей квартиры, налить себе ледяного чаю и усесться перед телевизором, настроенным на канал «Дискавери».

Она стояла на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора, когда вдруг взгляд ее выхватил название поперечной улицы. Вустер-стрит.

На этой улице жила Елена Ортис. Адрес жертвы упоминался в статье, напечатанной в «Бостон глоб», которую Кэтрин наконец заставила себя прочитать.

Светофор мигнул. Неожиданно для самой себя она свернула на Вустер-стрит. Она никогда раньше не ездила этим маршрутом, но сейчас что-то неумолимо тянуло ее вперед. Ей непременно захотелось увидеть то место, где побывал убийца, дом, в котором ее собственные ночные кошмары стали явью для другой женщины. Ладони увлажнились, а сердце билось все чаще по мере того, как возрастали цифры на табличках с номерами домов.

У дома Елены Ортис она остановила машину.

В самом здании не было ничего примечательного, ничего, что кричало бы о смерти и ужасе. Кэтрин видела перед собой обычное трехэтажное строение из кирпича.

Она вышла из машины и окинула взглядом окна верхних этажей. В какой из этих квартир проживала Елена? Может, в той, с полосатыми шторами? Или в этой, за ширмой вьющихся растений? Она подошла к подъезду и просмотрела имена жильцов. В доме было шесть квартир; табличка против квартиры 2А пустовала. Имя Елены Ортис уже было стерто, выведено из списка живых. Никто не хотел лишнего напоминания о смерти.

15
{"b":"10122","o":1}