ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он прервался, чтобы откусить кусочек и запить его.

Наверное, рефлекс студента — у меня было что сказать. Он говорил, что вымирание еще не кончилось, что мы потеряем одну треть, може быть даже половину из человеческих существ, оставшихся на планете. Он не говорил о том, как спасти их, он бессртастно толковал, как избежать экономического дискомфорта. Нет, он говорил, как извлечь из этого выгоду. Я не смог удержаться: — Сэр…

Он поднял глаза. Мрачные: — Да?

— Как же с людьми?

— Еще раз, пожалуйста.

— Люди. Не надо ли попытаться спасти их?

— Спасти кому? От чего?

— Вы сказали, что по меньшей мере еще полмиллиарда людей умрут. Могли бы мы сделать что-нибудь?

— Сделать что?

— Хорошо, — спасти их!

— Как?

— Ну…

— Извините, правильнее спросить «с помощью чего?». Большинство из нас тратят большую часть своей энергии просто чтобы остаться в живых. У большинства правительств слишком много хлопот даже при поддержании внутреннего порядка в усилиях спасения собственной популяции, оставив в стороне другие. И как вы спасете людей от пересекающихся волновых фронтов пяти различных видов чумы, если ширина каждого фронта более тысячи километров? Мы уже можем идентифицировать каждую чуму, но мы еще не закончили идентификацию мутаций. Кстати, вы вакцинированы?

— Конечно, разве не все вакцинированы?

Он фыркнул: — Вас вакцинировали потому, что вы в армии, или в Гражданском Корпусе, или в чем-нибудь похожем: кто-то нашел вас достаточно ценным, чтобы оставить в живых, однако вакцина стоит времени, денег и — наиболее ценного из всего — человеческих усилий. А вокруг не хватает как раз последнего. Не все

вакцинированы — только те, в ком правительство нуждается для выживания. У нас нет специалистов, чтобы программировать даже автоматизированные лаборатории. У нас нет персонала, даже для обучения новых специалистов. У нас нет людей, чтобы содержать оборудование. У нас нет…

— Я понял вашу точку зрения — но все же, нет ли чего-нибудь?…

— Молодой человек, если бы было чего-нибудь, мы уже делали бы это. Мы делаем это. Все, что можем. Дело в том, что даже с нашими максимальными усилиями мы все равно потеряем около полумиллиарда людей. Это неизбежно, как восход солнца. Самое лучшее, мы должны признать это, потому что, нравится или нет, все равно будет так.

— Мне — не нравится, — сказал я.

— От вас и не требуют, — пожал плечами Форман. — Вселенная равнодушна. Бог не устраивает опросов общественного мнения. Факт состоит в том, что вам нравится, что мне нравится, что любому нравится — все это к делу не относится. — Он говорил с обманчиво сердечной интонацией. И смотрел почти намеренно враждебно: — Если вы на самом деле хотите понять разницу, тогда вам надо спросить себя обо всем, что вы делаете: способствует ли это выживанию вида? — Он оглядел собравшихся: — Большинство из нас родители. Вы хотите, чтобы мы уменьшили наш родительский потенциал в пользу некоего альтруистического жеста весьма сомнительной ценности? Или позвольте мне сказать это же по-другому: вы можете потратить остаток жизни, воспитывая и обучая следующее поколение человеческих существ, или вы можете потратить ее, ухаживая за несколькими дюжинами ходячих раненых, кататоников, аутистов и задержанных в развитии, кто никогда не будет способен отплатить, кто будет лишь продолжать расточать ресурсы, и не в последнюю очередь ваше ценное время.

— Я понимаю вас, сэр. Но сидеть срокойно, есть икру, клубнику, говоря о глобальной смерти и милосердном геноциде…

Он поставил тарелку: — Было бы более моральным, если б я голодал, говоря о глобальной смерти и милосердном геноциде? Голодание заставит меня заботиться больше? Увеличит ли оно мою способность, иную, чем причинять боль?

— Вам не надо говорить об этом столь бесстрастно, — сказал я. — Это немыслимо.

Проблеск неудовольствия пробежал по его лицу, но голос остался спокойным: — Это не немыслимо. — Он сказал это очень неторопливо — был ли он вообще разгневан? — На самом деле, если мы не будем думать об этом, то рискуем, что последствия захватят нас врасплох. Одно из базисных заблуждений второкурсной интеллигенции — не относи это к себе лично, сынок, я оскорбляю всех в равной степени — это моральное самоудовлетворение. Простая срособность видеть различие между правым и неправым еще не делает из вас моральную личность, это лишь дает вам ориентиры к действию. — Он наклонился вперед в кресле: — Ну, а теперь — плохая новость. Большую часть времени эти ориентиры не относятся к делу, потому что представления в наших головах о том, каковы должны быть вещи, обычно весьма мало связаны с тем, каковы вещи на самом деле. И упорство в позиции, что вещи должны быть некими иными, чем они есть, будет лишь сохранять вашу негибкость. Вы потратите так много времени, споря с физической вселенной, что вообще не произведете никакого результата. Тот факт, что мы не можем ничего поделать с обстоятельствами, которые ведут нас к длительному падению, весьма неприятен, да — а теперь, перестанем обсуждать ситуацию и начнем управлять ею. Существует много, что мы можем сделать, чтобы минимизировать неприятность…

— Полмиллиарда человеческих смертей — это больше, чем просто неприятность.

— Четыре с половиной миллиарда человеческих смертей тоже больше, чем просто неприятность. — Он спокойно смотрел на меня. — И пожалуйста, говорите тише — я сижу рядом.

— Простите. Мне кажется, что дискуссия выглядит негуманной.

Он кивнул: — Да, это я допускаю. Это выглядит негуманным. — Он внезапно

сменил тон: — Вы знакомы с каким-нибудь сумасшедшим?

— Поврежденным, — поправил я. — Сумасшедший — это негативное определение.

— Простите, — сказал он. — Я вырос в другое время. Старые привычки тяжело перебить. Я все еще не привык к тому, что женщины голосуют… Знаете ли вы какого-нибудь ментально дисфункционирующего человека? Поврежденного?

— Несколько.

— Вы когда-нибудь раздумывали, почему они таковы?

— Они иррациональны, я предполагаю.

— Так ли? Иногда иррациональность — единственный рациональный ответ на иррациональную ситуацию. Это очень по-человечески — и не ограничивается только человеком. — Он продолжил мягко: — Все, что мы делаем здесь — лишь рациональный ответ на иррациональную и очень пугающую ситуацию. Вполне возможно, нет, весьма вероятно, что из людей в этом помещении…. — и он повел рукой, чтобы включить весь вестибюль отеля, простирающийся на несколько акров, — … едва ли половина будет жива в следующем году в это же время. Или даже на следующей неделе. — Он пожал плечами. — Кто знает?

Милая юная девушка, на чьем колене он успокоил руку, побледненла. Он нежно погладил ее, но проигнорировал. Продолжал смотреть на меня: — Вдруг оказалось, что есть масса вещей, которые могут убивать человеческие существа. И исчезла масса такого, что могло предотвратить это. Вы знаете, мы живем на этой планете очень долго. Природа всегда хотела воспользоваться нашими слабостами. Помните: сука — Мать-Природа? Мы потратили века, строя технологию, изолирующую нас от реального мира. Такая изоляция превратила большинство из нас в неграмотных в науке выживания и уязвимых. Но машина остановилась — останавливается сейчас — и большинство людей оставлены на милость содержимого их желудков. Природа безразлична, она закончит работу, начатую чумой и не упустит нас. Люди не всегда были охотниками на вершине пищевой цепи, мы были просто преходящим капризом природы. Теперь мы снова превращаемся в добычу, как в старые дни. Видел кто стаю волков?

— Нет…

— Мы допускаем, чтобы они свободно бегали по улицам Денвера. Их зовут пуделями, терьерами, ретриверами, доберманами, колли, сенбернарами, овчарками и борзыми, но все же это — стаи волков. Они голодны и они могут убивать. Мы можем потерять тридцать миллионов человек из-за животных, бывших домашних и других, прямо сейчас. Вероятно, больше. Я говорю о мире в целом, конечно. И я также включаю в эту оценку стаи людей — это животные другого сорта. Мы, вероятно, потеряем сто миллионов человек, которые не умерли ранее, но сейчас более не существует медицинской помощи в случае ранений и болезней, которые произойдут с ними в следующие двенадцать месяцев. Вы знаете, что аппендицит может быть фатальным? И так далее… — Он прервался, поглядел на меня и улыбнулся. Я начинал понимать его шарм. Он никогда не подразумевал кого-то персонально. — Итак, мой молодой друг, я весьма уважаю ваше негодование и эмоции, на которых оно основано — то, что мы делаем сегодня здесь, весьма вероятно, есть наиболее рациональная вещь, которую мы можем сделать. Я отмечаю, что вы не пытались объяснить ваше присутствие здесь, вероятно, оно тоже совершенно рационально. На само деле для личности есть только одна более рациональная вещь, которая приходит мне на ум.

34
{"b":"10126","o":1}