ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

По каналу мы шли с ровным нордом, обильно политые весенними ливнями. После дождя воздух становился удивительно прозрачным (такое частенько бывает здесь в апреле и марте), и тогда с правого борта нам сияли меловые скалы английского побережья. Офицеры немедленно принимались брать пеленги разных вершин и мысов, чтобы уточнить по ним наше место.

Куда ни взглянешь — паруса. То параллельными курсами идут, то наперерез. Временами я насчитывал до пятидесяти кораблей. Пароходы попадались редко. Да что пароходы — с благоприятным ветром мы их тоже обгоняли. Ну пусть не все, но кое-какие обходили как милых.

Я уже несколько дней кувыркался на мачтах, обследуя рангоут и прочие деревянные детали. Это хозяйство капризное, всегда найдется что-нибудь требующее замены. В конце каждой инспекции я докладывал обо всем штурману, и тот кивал головой:

— Вот пройдем канал, тогда и начнем.

У меня и без того хватало работы на палубе. Фьете постоянно выделял мне в помощь нескольких матросов. Когда корабль лежит на курсе, вахте в общем-то делать нечего, если бы не боцман да не плотник — эти всегда придумают людям занятие. Однако выделенные работали со мной охотно. У большинства матросов работа с деревом в крови. Они строгали и пилили, а за работой пели и травили всякие байки. На любом паруснике есть двое-трое людей, по самую завязку наполненных разными историями. Иные свои байки выдают по три, а то и по четыре раза, покуда кто-нибудь из команды не скажет:

— Биллем, это мы уже слышали, соври-ка лучше что-нибудь новенькое.

Тогда при первой же возможности смертельно обиженный Биллем берет расчет и нанимается на другой шип, где команда способна достойно оценить его травлю.

О чем эти байки? В основном, конечно, о торговом мореплавании и о портах и гаванях всего Мирового океана. О героизме, штормах и рокоте волн речь заходит крайне редко. Погода входит в профессию. Что такое героизм, большинству парней просто неведомо. Человек, стоящий на тонких пертах[31] в двадцати метрах над бушующим морем и убирающий в бурю рвущийся из рук, бешено хлопающий парус, для них совсем и не герой. А если все-таки в рассказе и встречаются штормы, посадка на мель и кораблекрушения, то рассказчик всегда упирает на детали, высвечивающие человеческие отношения. Вот и теперь Биллем травил нам свои байки:

— Когда я ходил на «Пандоре» с кэптеном Дирксеном, был у нас мозес по имени Ян. Теперь он штурман на «Сибилле», — далее следовала длинная вставка о жизненном пути вышеупомянутого Яна. — Да, так вот, значит, кэптен Дирксен. Здоровенный был мужик, с окладистой бородой и толстым красным носом…

И тут же разгоралась всеобщая дискуссия о красных носах вообще, об их происхождении (то ли от ветра, то ли от кюммеля) и обо всех знакомых с красными или синими носами.

Биллем терпеливо выжидал, не ввязываясь в споры. Он знал, что слушатели от него все равно никуда не денутся. До ближайшего порта по меньшей мере дней семьдесят…

А работа шла меж тем своим чередом. Не то чтобы очень быстро (бог карает за безделье, а насчет спешки ни в одном писании ничего не сказано), зато непрерывно, не говоря уже о добротности исполнения. Главное — качество. Я совсем уже было раскрыл рот, собираясь высказать свои соображения по этому поводу, как со шканцев прогремел голос Вульфа:

— Боцман, к повороту!

— Олл хендз он дек! — пропел Фьете.

Это относилось ко всем, включая кока и плотника.

«Дора» шла левым галсом, все еще круто к ветру. Движения ее стали более плавными и, как я ощущал, более приятными. Еще бы — за эти дни я научился крепко стоять на своих «морских ногах». Но главное-то было совсем в другом. Главное было в том, что мы вышли наконец из канала и нас качала теперь на своей широкой груди открытая Атлантика. Бушприт мерно вздымался и опускался, мириады брызг и клочья белой пены взлетали выше полубака. Ветер дул так, что мы могли нести почти все паруса. Но вот ветер начал заходить нам навстречу, и капитан Вульф решил пойти другим галсом. Держать нос по ветру, не терять впустую ни единой мили — в этом и состоит главная доблесть высокого искусства хождения под парусами. Корабль должен идти так, чтобы его нос всегда был направлен как можно ближе к намеченной цели. Для команды это означает более частые маневры парусами, чем при судовождении но методу: «Не спеши ворочать, авось ветер снова зайдет с прежних румбов».

«Дора» резала штевнем голубые волны Атлантики. На дворе уже вроде бы был апрель. В Эльмсхорне над маленькой нашей верфью лились, поди, сейчас холодные дожди. Здесь же, на «Доре», мы складывали в рундуки одну теплую вещь за другой. Судя по всему, нам предстояло еще спуститься много южнее. До каких широт, мы, естественно, не знали, как не знали и точных дат. Это было уже заботой офицеров.

Каждый полдень Вульф и Янсен торжественно выходили на шканцы. Каждый держал в руке секстан. Незадолго до подъема Солнца в свою наивысшую точку оба начинали измерять угол между ним и горизонтом. На пятнадцать — двадцать минут все на корабле замирали в благоговейном оцепенении. В один из первых дней после морской болезни я работал в своей мастерской. Вдруг отворилась дверь, и ворвался Фьете:

— Эй, Ханнес, замри. Мы ловим Солнце!

А я и рот разинул. Довольно глуповато я, наверное, выглядел в первые дни своей моряцкой службы. Фьете чуть не взашей вытолкал меня наверх. Команда собралась на баке и тихонько трудилась над какой-то такелажной снастью. Прямо на шканцы никто не пялился, но краешком глаза каждый косил на наших офицеров, колдовавших над чем-то возле релинга. Время от времени то один, то другой, а то и оба разом подносили к глазам какой-то похожий на подзорную трубу предмет — ловили Солнце.

Фьете свистящим шепотком рассказал мне, что за штука этот самый секстан. Впрочем, как с ним работать, боцман и сам толком не знал. Это была тайна шканцев, тех, кто учился в морских школах в Гамбурге и Бремене.

Потом капитан со штурманом ушли. Вульф скрылся в своей каюте. Янсен ушел в штурманскую рубку. Сквозь стекло было видно, как усердно он орудует карандашом, листая какие-то толстые книги. Команда снова занялась своими повседневными делами. А тут, глядь-поглядь, и «Бери ложку, бери бак!» засвистали. Юнги вышли с камбуза с большим котлом снеди, и мы поспешили на обед. Матросы ели в кубрике, мы с Фьете вкушали свой гороховый суп у меня в мастерской. Разница в рангах именно в этой области подчеркивалась особенно старательно. Однако законный свой обеденный перерыв Фьете до конца никогда не использовал. Покончив с едой, он тут же спешил на палубу, чтобы позаботиться о подмене рулевого.

Офицеры питались в своей крохотной кают-компании. Кок обслуживал их самолично. Однако до этого они должны были еще определить место «Доры».

Стоило Янсену, облегченно вздохнув, отложить в сторону свои книги и записи, как сейчас же появлялся из своей святая святых и герр капитан, и тоже с записями в руках. Оба сравнивали свои результаты. При этом голоса их порой так повышались, что рулевому и уши навострять было ни к чему. Но потом они всегда приходили к соглашению. Янсен старательно делал прокладку на морской карте и записывал координаты «Доры» в вахтенный журнал. Потом оба выходили из штурманской рубки, и наступало мгновение, которого мы с нетерпением ожидали весь обед. Если лица у них были довольные и радостные, значит, прошли мы за сутки прилично. Ну, а случись, что вышли они насупленные и расстроенные, тут уж мы знали, что дела наши неважны и идем мы с запозданием.

Здесь следует заметить, что для обеспечения хода и курса к цели паруснику всегда необходимы две вещи: во-первых, ветер подходящей силы и, во-вторых, ветер с подходящих румбов. Капитан Вульф бывал доволен только когда совпадали и сила, и румбы. Парни с бака могли судить только о силе ветра, о его направлении, относительно нашего счислимого курса мы ничего не знали. Столь же мало было известно нам и о месте корабля. Офицерам, поди, и во сне не снилось, чтобы сообщить команде о чем-нибудь, кроме пересечения экватора да огибания мыса Горн.

вернуться

31

Перты — тросы, подвешенные под реями, на которые матросы становятся ногами, расходясь по реям для крепления парусов.

22
{"b":"10175","o":1}