ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В Аделаиде я стал почетным членом еще одного яхт-клуба. Я выступил с несколькими докладами и снова демонстрировал свой кораблик за плату. Моя судовая касса заметно пополнилась. Все было отлично. Угнетало меня только одно: уже почти год я был в Австралии, а прошел за это время не более тысячи миль.

Вот поэтому и сидел я рождественским днем 1902 года в рубке «Тиликума». Передо мной лежала карта мира, и я размышлял, как двигаться дальше. Большие парусники с зерном идут с вестовыми ветрами от южного побережья Австралии на ост вокруг мыса Горн. Это самый короткий и самый быстрый путь. Мне доводилось уже прежде ходить по этой трассе, и я совсем не был уверен, что нам с «Тиликумом» удастся ее одолеть. Непрерывные штормовые вестовые ветры разгоняют там чудовищные волны. Все шансы за то, что какой-нибудь сумасшедший вал настигнет-таки нас и перевернет вверх килем.

Можно было взять курс на вест, к мысу Доброй Надежды. На этом пути нам пришлось бы идти вдоль самого края полосы постоянных вестовых ветров и, вероятнее всего, очень длительное время круто к ветру, а то и в лавировку. Такой вариант не показался мне подходящим.

Можно было, используя норд-ост, пойти через Тасманию и Новую Зеландию, затем сменить курс на норд-вест и с пассатом обогнуть северное побережье Австралии, а потом уже, увалившись к зюйд-весту, идти к мысу Доброй Надежды. Правда, из-за этого шлага вокруг Австралии путь оказывался на добрых две тысячи миль длиннее, да и проходил он к тому же через Коралловое море со всеми его опасностями, но зато сулил благоприятные ветры. А хороший ветер — это как раз то самое, что и нужно в первую очередь паруснику. Ну, а мили сами накрутятся.

Думы мои нарушила какая-то тень, упавшая на кокпит. На рождество в Австралии каждая тень — благо, так как температура здесь в это время даже в тени доходит до 35ь. Я поднял глаза и испуганно вздрогнул. На берегу рядом со мной стоял здоровенный, с ног до головы татуированный канак. Однако это был, видимо, все же не природный обитатель Южных морей: волосы у него были темно-русые. Хотя, с другой стороны, для европейца татуирован он был тоже как-то не по правилам: никаких тебе якорей, сердец и русалок — одни спирали, кружки да линии. Свободными от татуировки остались лишь глаза, ноздри да уши. Но и они весьма искусно оказались вписанными в этот изумительный орнамент и выглядели как бы неотъемлемой его частью.

— Меня зовут Доннер, можно мне войти на судно?

Я убрал свои карты и лоции и предложил мистеру Доннеру присесть. Через несколько минут я уже успел полностью свыкнуться с его страшным обликом, ибо голосом он обладал чрезвычайно приятным.

Оказалось, что мистер Доннер — моряк, коллега! Он долгое время прожил на одном из южных островов и там подвергся татуировке. Теперь он показывает за деньги на базаре фигуры на своем торсе. «Ханнес, — подумал я, — и тут он твой коллега!» А после восьми вечера для привлечения публики он показывает также узоры и пониже пояса.

— Детям и женщинам, разумеется, вход воспрещен, — добавил он.

Сейчас он ищет оказию переправиться в Тасманию, а я, как он слышал, как раз собираюсь туда…

— Мистер Доннер, — сказал я, — вы мой человек. Четвертого января мы выходим.

Внешность, что ли, у Эдварда (так звали Доннера) была такой устрашающей, или его татуировка оказалась сильнее всяких злых чар, но так или иначе мисс Симпсон не осмеливалась больше нас беспокоить, и с попутным ветром, без всяких приключений, мы прибыли в Хобарт, главный город Тасмании.

17

Печальный визит. Искусство преодолевать прибой. Шторм в проливе Кука. Почта для островов Килинг. Уход из Новой Зеландии.

Восемьсот миль до Хобарта мы прошли за тринадцать дней. Шли мы все время с попутным ветром, погода была настоящая летняя. Эдвард Доннер часами рассказывал мне разные истории. Когда запас их иссяк, он стал показывать мне отдельные места своей татуированной кожи, давая при этом соответствующие пояснения. За тринадцать дней я успел досконально ознакомиться со всеми частями поверхности его тела, включая и те, к обозрению которых не допускались дети и женщины. Оказалось, однако, что узоры на них состояли тоже из одних лишь кругов да спиралей, и я подумал о том, как, должно быть, сожалело большинство его зрителей о своих понапрасну выброшенных денежках.

В Хобарте я посетил сестру Луи Бриджента. Из письма она уже знала о гибели своего брата. Но все равно мне было очень тяжело вновь рассказывать обо всей этой трагической и нелепой истории. К счастью, Бридженты были моряцкой семьей и имели представление о том, что такое мореплавание.

Когда я задним числом окидываю мысленным взором всех моих соплавателей на «Тиликуме» за три года, мне приходит в голову мысль о том, что требования к моряку, плавающему на таком судне, оказались для большинства из них слишком жесткими. Что же касается меня самого, то плавание физически мне было не в тягость. А вот на душе у меня из-за смерти Луи Бриджента было очень тяжело. Может, потому-то я и протолкался целый год в Австралии да еще полгода в Новой Зеландии, пока не собрался с силами для дальнейшего плавания.

22 января мы пошли из Хобарта на ост, намереваясь достичь Инверкаргилла, порта на южной оконечности Новой Зеландии. Доннер заявил, что хочет идти со мной до самого Лондона — так пришлось ему по душе наше путешествие.

Мы вышли с попутным вестом и трое суток уютно покачивались на легкой волне. Но потом вдруг ветер начал крепчать. Мы постепенно убирали парус за парусом, и вот наконец «Тиликум» мчался уже под одним только гротом. Я обвязался сорлинем и наслаждался жизнью на всю катушку. Могу поклясться, ничего нет на свете прекраснее, чем скользить по волнам полным ходом при попутном ветре. То есть, если быть более точным, скользит-то, конечно, не судно, а сами волны под его днищем, от кормы к носу. И вот тут-то рулевого подстерегает большая неприятность: может наступить такой момент, что волна перекатится через ют. Однако если вы умело управляетесь с парусом, и судно надежно построено (а именно таким и был «Тиликум»), и рулевой в кокпите крепко привязан страховочным концом, то неприятность эта может оказаться не столь уж и скверной.

Именно так и случилось с нами. Часа в четыре дня над нами с шипением вздыбился огромный вал. Я плавал несколько секунд, удерживаемый только сорлинем. Волна эта была куда больше, чем та, что унесла Луи. И все-таки ничего страшного не случилось. Правда, сквозь закрытый каютный люк прорвалась-таки мощнейшая струя воды, которая разбудила спящего Эдварда и сорвала с крюка мои бортовые часы. Но это были мелочи, не стоящие внимания.

Нам вовсе не хотелось испытывать свое счастье сверх всякой меры, и поэтому, когда ветер стал еще свежее, мы вытравили плавучий якорь. Каюту быстренько вытерли насухо. Одни только часы были безнадежно потеряны для навигации. Но я и прежде-то брал всегда широту только в полдень, так что ущерба от этого мы в дальнейшем и не почувствовали.

Эдвард приготовил великолепный ужин, после которого мы укрепили на палубе лампу и заснули крепко и безмятежно. В этой части океана, кроме нас, определенно не было никакого другого судна.

Шторм бушевал два дня и две ночи. Когда же ветер снова стал ручным, мы поставили паруса. Поколдовав с вычислениями, я пришел к выводу, что нас снесло несколько к зюйд-весту. Поэтому я шел на норд, пока наша полуденная широта не совпала примерно с широтой Инверкаргилла. Тогда мы пошли точно на ост. При помощи этой нехитрой методы были совершены все великие открытия на всех морях мира, а в мое время так плавало большинство шкиперов. Поэтому нас нисколько не удивило, когда 8 февраля из океана всплыл вдруг остров Соландер, что лежит у южной оконечности Новой Зеландии. На следующий день мы уже швартовались в Инверкаргилле.

Так началась наша увеселительная прогулка вдоль этого чудесного острова. Все было дешево, все люди были так приветливы с нами, все понимали кое-что в парусах, климат был исключительно приятный (стояла ранняя осень южного полушария), маори — аборигены здешних мест — ликовали, завидев нас, поскольку мы шли на индейской пироге, а их древние предания гласят, что первые маори пересекли океан именно на пирогах. Я мог бы еще долго рассказывать, как прекрасна Новая Зеландия. При первом же посещении берега Доннер вернулся назад совершенно потрясенный:

51
{"b":"10175","o":1}