ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Кэп, я зашел в первую попавшуюся пивнушку и потребовал кружку пива, а к ней — полдюжины добрых устриц. И за все это кельнер взял с меня лишь три пенса!

Мы тотчас же переключились на устриц и шелушили их и в завтрак, и в обед, и в ужин.

От Инверкаргилла мы пошли короткими дневными переходами вдоль побережья. Но человеку на море никогда не следует расслабляться. Неподалеку от Данидина нас прихватил сильнейший вестовый штормяга. «Тиликум» мотался на плавучем якоре, как в пляске святого Витта. Не знаю уж, волны тому были причиной или устрицы, но моего Эдварда укачало. Так случается со многими людьми: плавают они по морям, долго плавают и считают уже, что застрахованы от морской болезни. Тут-то она на них и наваливается! Эдвард клялся, что никогда больше не станет есть устриц, а в ближайшем же порту вообще покинет «Тиликум».

Не сомневаюсь, что благосклонный читатель уже заметил те трудности, которые я испытываю, разматывая свою пряжу. В море в общем-то ведь ничего не случается, совсем ничего. Или, скажем, ничего такого особенного, что не повторялось бы изо дня в день. Конечно, дневник одного капитана для другого капитана — чтение не менее увлекательное, чем детективный роман, даже если в нем содержатся всего лишь одни только записи о направлении ветра и курсе. Но много ли капитанов будут читать эту мою книгу? Так вот, я записи в своем судовом журнале повторять здесь не собираюсь.

А если во время плавания все же что-то и случается, то длится это по большей части считанные минуты, а то и секунды. Когда Луи унесло за борт, вал перекатывался через судно самое большее пять секунд. Спустя следующие пять минут я уже знал, что никогда его больше не увижу, даже если проищу еще несколько часов.

Переход через полосу прибоя у австралийского побережья длился три минуты. Если бы я стал его описывать, вы потратили бы на чтение больше времени, чем я тогда на сам маневр. Точно так же и со штормом: я верил в свое судно и в плавучий якорь. Вот и все.

Нет, всяческие там переживания всегда связаны у моряка с берегом и с другими людьми. А море — море успокаивает нервы. Следует признать, однако, что не на всех людей действует оно подобным образом. Во всяком случае мистер Доннер покинул-таки меня в ближайшей гавани и снова стал показывать за деньги свое татуированное тело.

К счастью, в каждой гавани я обязательно находил какого-нибудь молодого человека, который развлечения ради охотно соглашался пройти со мной очередной отрезок пути вдоль побережья. Новозеландцы — заядлые парусники, а кое у кого из них уйма свободного времени.

Я тоже не спешил. Истинный парусник должен в первую очередь руководствоваться ветровой обстановкой. Если бы я двинулся к северу Австралии летом, то меня ожидали бы частые штили, а то и встречные норд-вестовые ветры. Зимой же (при +30ь) меня отличным образом погонит туда попутный зюйд-остовый пассат.

Поэтому я посещал почти каждую гавань, что была на моем пути. И конечно же меня сразу избирали почетным членом местного яхт-клуба. В большинстве случаев я делал после этого доклад и принимал участие в большом праздничном пиршестве. Однажды, было это в Крайстчерче, после обеда возникли сомнения относительно моего метода прохождения через полосу прибоя. Само собой разумеется, я сразу же предложил пари. После некоторых препирательств мы сошлись наконец на том, что я должен буду пройти бары возле Саммера, предместья Крайстчерча, где прибой особенно сильный. Поскольку для «Тиликума» там слишком мелко, проходить через прибой я буду на маленьком рыбачьем боте длиной всего пять метров. Двое из моих новых друзей, уверовавших в мои способности, согласились идти со мной гребцами.

28 февраля мы приехали на трамвае в Саммер. Невозможно описать мое удивление, когда я увидел на пляже несколько тысяч стоящих шпалерами зрителей. Играл даже духовой оркестр. Для людей наше пари превратилось в большой народный праздник.

Мы отошли от берега и погребли к полосе прибоя. Оба моих спутника были ловкими и опытными парнями. Когда вал нагонял нас, они гребли не очень сильно — лишь бы бот стоял на месте, когда же вал прокатывался и обгонял нас, гребцы наваливались изо всех сил. Через прибой мы прошли вполне благополучно. Оставалось только вычерпать из бота воду: прибою удалось-таки хлестануть нас разок.

Итак, пролог прошел вполне успешно. Теперь начиналось само представление. Чтобы хоть как-то отблагодарить зрителей за столь теплое внимание, мы быстренько придумали один трюк.

Совсем рядом с прибоем мы развернули бот к волне бортом. По берегу пронесся вопль, люди кричали и махали нам руками: ведь первая же прибойная волна неминуемо должна была нас опрокинуть. Однако зрителям с берега не был виден наш плавучий якорь, который я подтягивал за вытяжной линь. А прибой все ближе, вот уже грозный, ревущий вал готов обрушиться на нас, но — хлоп! — я отпускаю вытяжной линь, якорь забирает воду, и наш бот тут же резко разворачивается на 90ь и становится штевнем к волне.

Я снова выбираю вытяжной линь, хотя мы находимся уже в полосе прибоя. Бот опять начинает разворачиваться бортом к волне. На нас с шипением наваливается очередная водяная глыба, а мы — раз! — и уже снова принимаем ее носом.

Народ на берегу не мог видеть моей игры с плавучим якорем, и поэтому наш спектакль имел огромный успех. Когда мы, преодолев бар, гребли в маленькую лодочную гавань, восторженные зрители кричали нам слова приветствий, а оркестр играл матросские песни.

Нечего и говорить, что вечером в яхт-клубе все мы трое были самыми почетными гостями. Но самый большой сюрприз ожидал меня на следующее утро. Директор Общества трамвайных линий вручил мне чек на 50 фунтов.

— Такой выручки на участке Крайстчерч — Саммер нам никогда уже больше не видать, капитан Восс!

Газеты ежедневно писали о нас, и «Тиликум» стал самым популярным судном на острове. Спустя несколько дней ко мне пожаловала делегация маори. Вождь разразился длинной благодарственной речью в мой адрес.

— Вы доказали, что наши старинные предания, рассказывающие о переходе через Тихий океан на пирогах, не лгут. Мы благодарим вас за это.

И я стал их почетным вождем.

«Ну, Ханнес, — сказал я себе, — дела-то твои наладились. Оставайся-ка ты в Новой Зеландии!»

Однако близился август, а море манило. В Окленде я нашел нового спутника по имени Уильям Рассел. Ему никогда еще не случалось выходить в море. Его семейство мечтало о том, чтобы он стал священником.

— Капитан, — сказал он, — простили бы вы меня, если бы я стал священником?

Я посмотрел на него. Метр девяносто ростом, крепко сбит и очень симпатичен.

— Нет, Билли, такого я бы тебе никогда не простил!

Конечно, я согласился взять его с собой.

Прежде чем уйти, мы приняли на борт кучу почты. В Новой Зеландии стало особым шиком посылать почту с «Тиликумом». Вот я и получил ее, целый мешок. Одна старая дама принесла мне пакет.

— Ах, пожалуйста, мой сын работает инженером на островах Килинг. Возьмите для него с собой этот кекс.

Я рассмеялся:

— До острова Килинг 3 тысячи миль. Нам потребуется пять недель, а то и больше.

— Это ничего, кекс запаян в жестяную коробку.

Тут в разговор вмешался Рассел.

— Слушайте, капитан, ну давайте же доставим даме удовольствие! — сказал он и как-то совсем не по-христиански подмигнул мне при этом левым глазом.

В конце концов я дал себя уговорить и уложил пакет вместе с остальной почтой. А потом я принялся за Рассела:

— Запомни, мой дорогой, груз на борту для меня — святыня, и если ты осмелишься отначить что-нибудь из почты, тебя постигнет кара.

Рассел поднял глаза к небу:

— О капитан, праведнику вечно приходится невинно страдать! То, что свято для вас, свято и для меня.

17 августа мы покинули Окленд. Яхты и два парохода с любопытными провожали нас некоторое время, а затем мы остались одни.

Я взял курс на Новые Гебриды, лежавшие от нас в 1200 милях к норду.

Я не прогадал, взяв с собой Рассела: во-первых, оказалось, что он не укачивается, а во-вторых, и это, пожалуй, приятнее, чем во-первых, он с большим увлечением занимался стряпней.

52
{"b":"10175","o":1}