ЛитМир - Электронная Библиотека

– Да, вы правы, ваша светлость… Священный долг службы!.. Исключительно тяжкие времена… Молодость ушла, а личную жизнь работа скрадывает!

– Но, дорогой Александр Николаевич, грех вам на судьбу пенять, еще столько возможностей… Возьмите отпуск и катите в Париж, император будет рад гостю, а я… сами понимаете: дом мой – ваш дом!

– Париж, ваша светлость… Париж!.. Влюблен я в вашу столицу… С юности* влюблен и, кажется, до гроба!.. Эх, пришит хвост у меня, да и без дела по заграницам разъезжать не приходится, разве что при российском посольстве, если удастся!..

– Кстати, Александр Николаевич, кого государь думает назначить послом?

– Не скрою от вас, много говорят, ой как много!.. Но в таких делах его величество больше на волю божью да на себя полагается… А все-таки называют.

– Кого же?

– Сперанского. Известно, что Михайло Михайлович любезен императору вашему, а в деликатной обстановке, подобно теперешней, разумеется, все это учитывать приходится. А ваше мнение, князь? Подойдет Михайло Михайлович послом?

– Отчего же нет?… Он наверное умнее господина Убри. Ха-ха-ха!..

– Не говорите!.. Насмеялись в Париже над Убри. И поделом! За глупость! Да и как можно, что…

Вдруг шум и трах.

Стекла жалобно звякнули. Голицын сурово привстал, а Владычин любопытно повернулся к двери.

Но раньше чем Александр Николаевич успел грозно крикнуть – Наташа!

Наташа подбежала к князю Ватерлооскому и, забыв сделать полагающийся по этикету реверанс, решительно протянула альбом в сафьяновом переплете.

– Ваша светлость, прошу вас, на память напишите мне несколько строчек…

Роман повертел сафьяновый альбом, потом, хитро улыбнувшись, наугад раскрыл и размашистым почерком написал…

9

У Наташи по воскресеньям собирались гости.

Болтали о театре и балете, весело и непринужденно шумели, и никто не обращал внимания на хозяйку.

– Граф, замолчите!.. Я сгораю от стыда.

– Это не фантазия…

– Когда подумаешь, что из знакомых кто-нибудь бывает в «Зеленой лампе»…

– Боже мой, какое бесстыдство!

– Ого!.. Смело!.. Прийти сюда, зная, что всему Петербургу известно имя автора эпиграммы на Александра Николаевича.

– Эпиграммы? Милый граф, расскажите! Я не слыхала.

Вот Хвостовой покровитель,
Вот холопская душа,
Просвещения губитель,
Покровитель Бантыша [19]

– Только потише, а то еще Натали…

– Наталья Александровна читала вчера у Трубецких.

Напирайте, бога ради,
На него со всех сторон!..
Не попробовать ли сзади?
Там всего слабее он.

– И он здесь?

– Граф, покажите его!

– Вон, у камина, рядом с Вяземским.

– Настоящая обезьяна из кунсткамеры!

– Ха-ха-ха!

В просторном зале становилось тесно и душно; важные лакеи бесшумно перебегали от одной группы к другой, разнося прохладительные напитки и различные сласти.

– …я не испугалась и, протянув альбом, попросила князя написать что-нибудь на память.

– Ах, ma chére, a он?

– Написал!

– Написал?

– Да, трогательное стихотворение!

– Натали, прочти… прочти!

– Интересно, что мог написать этот…

– У Вилли, кажется, появился опасный конкурент!

– Наталья Александровна, дайте, Саша прочтет!

– Нет, нет!.. Я сама!..

Быстро вытащили на середину кресло, и Наташа, взобравшись на него, раскрыла альбом и, счастливо улыбаясь, прочитала:

Средь шумного бала случайно,
В тревоге мирской суеты
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.
Мне стан твой понравился тонкий
И весь твой задумчивый вид.
А смех твой, и грустный и звонкий,
С тех пор в моем сердце звучит.
Я вижу печальные очи,
Я слышу веселую речь…
……………………………
Люблю ли тебя, я не знаю –
Но кажется мне, что люблю.

10

Первоначальный план донельзя прост и решителен: забраться пораньше в смирдинскую лавку и через окно следить за подъездом Чернышевского дворца и ждать, когда князь выйдет, чтобы ехать на заседание, – тогда выскочить из засады, смело броситься вперед и привести в исполнение дерзкий замысел…

Смирдин был, как всегда, удивительно любезен и предупредительно вывалил на прилавок перед своим постоянным щедрым покупателем груду недавно полученных иностранных новинок. Но желанные книги только предлог, только повод, а главное там, за стеклом, где сонный швейцар от нечего делать натирает и без того ослепительно блестящие ручки.

Проходит долгий и томительный час, все книги просмотрены, и хотя вчера в игорном доме спущены последние пятьсот рублей, внушительная стопка отложена для покупки, а князя все нет и нет…

Беспокойство, что придется отложить задуманное, сперва едва ощутимое, похожее на понятное в таком деле волнение, росло, металось и гнало вон из лавки и наконец заставило внезапно изменить всю заранее придуманную экспозицию.

– Старое чучело, говорят тебе, пропусти!..

– Сударь, князь спит, и я не могу…

– Да пойми, что он только и свободен, когда спит!..

– Князь приказал…

– Болван! Я должен его видеть непременно и…

– Позвольте, сударь, позволь… Ай-яй!.. Ай!..

Сильный удар в живот заставил преданного Пико опуститься, скрючившись, на ковер, а молодой человек шмыгнул в приоткрытую дверь, пробежал десяток комнат и наобум, случайно ворвался в полутемную спальню.

После яркого зимнего солнца тьма ослепила его, но потоптавшись неуверенно на одном месте несколько секунд, он заметил большую кровать, ринулся к ней и, споткнувшись, упал, беспомощно вытянув руки.

Роман, проснувшись от грохота, выдернул из-под подушки револьвер и зажег высокую свечу.

– Что вам нужно?

– Ваша светлость… простите… поклонник вашего поэтического таланта… Александр Сергеевич Пушкин… Случайно услышанное стихотворение…

Вбежал обеспокоенный Пико, но Роман отослал его, соскочил с кровати, отдернул тяжелую штору и теперь, когда солнце затопило неуклюжую комнату, внимательно посмотрел на своего нового поклонника, поклонника поэтического таланта князя Ватерлооского. Вспомнил издания «Брокгауз и Ефрон».

Вон он рядом – живой, экспансивный юноша, еще не мечтающий о «Евгении Онегине», не знающий, что стихами его будет гордиться русская поэзия и что в тумане грядущих годов уже летит меткая пуля Дантеса…

– Очень рад… Весьма рад, что мой стишок понравился вам, Александр Сергеевич!

– Стишок!.. Вы это называете стишком!

«О, Моцарт, Моцарт!» – пропела память горькие слова Сальери.

– Откровение! Простота!.. Я… тоже иногда пописываю стихи, и мои друзья, в особенности Дельвиг, находят…

И пока Роман одевался, Пушкин говорил о Лицее, Державине, «Руслане и Людмиле», о друзьях – о тех, кому было дано тесно связать свои имена с его бронзовым именем…

11

Резким движением он повернул седеющую голову в сторону двери.

– Чего тебе?

– Поручик Конопелкин вас спрашивает, ваше сиятельство!

– Какого рожна надо поручику? Ночь, поди! Пошли его к матери.

– Дозвольте осмелиться, – залепетал вестовой, – господин поручик говоримши, что они к вам, батюшка, ваше высокопревосходительство, с конфиденцевой!..

– Дурак! – рявкнул Аракчеев [20]. – Веди поручика!

вернуться

19

В. Н. Бантыш-Каменский (1778 – 1829) ко времени написания эпиграммы – чиновник Коллегии иностранных дел, то есть коллега «Саши», но, в отличие от отца и брата, известных ученых, ничем, кроме упоминания в этих строках свое собственное имя не увековечивший.

вернуться

20

По примеру А. К. Толстого (которого кстати, их герой беззастенчиво обобрал, кружа головы доверчивым петербуржанкам, а заодно и Пушкину), авторы могут сказать, что за чужой не отвечают сон. Тем более за сны самодержцев. Реальный Аракчеев не только не имел отношения к заговору против императора Павла, но и впоследствии использовал свою непричастность к событиям для карьеры. Однако уж коли нехороший человек, так пиши его подколодным змеем повсюду, – пародируется именно такая готовность изготовителей «исторических романов».

18
{"b":"10204","o":1}