ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Зачем?

– Не понял… Как это – зачем? Он должен быть у меня.

– А почему?

– Ну ты, блин, даешь! – рассердился вор. – Я тебе, конечно, не начальник, но старше по годам и гораздо опытней. И стреляю лучше, чем ты.

Хитрый Малеванный наступил на горло собственной песне – не стал сразу качать права в жесткой форме. Он решил спустить размолвку на тормозах, проделав таким образом отвлекающий маневр, чтобы потом поставить зарвавшегося фраера на свое место в полном соответствии с законами зоны.

– Это как сказать…

– Хорошо, не будем спорить, кто из нас более меткий стрелок, – немного отступил вор. – И все равно у кого-то из нас должно быть решающее слово. Кто-то должен командовать. Иначе наступит хаос, а в просторечье – бардак. Ты согласен?

Речь Малеванного неожиданно приобрела плавные литературные обороты, как это часто бывало, когда ему требовалось произвести на собеседников нужное впечатление. Коллеги по ремеслу даже прозвали Малеванного за краснобайство лектором[7].

– Согласен, – ровным, бесстрастным голосом ответил Люсик. – Командуйте. Но пистолет я не отдам.

– Тэк-с… – Лицо вора налилось кровью. – Значит, хочешь меня опустить как последнего фраера…

Он резко встал. Люсик невольно вздрогнул и быстрым движением расстегнул кобуру. Малеванный краем глаза увидел это движение и злобно ухмыльнулся.

«Щенок… – подумал он с ненавистью. – На кого хлебальник открыл?! Порву тебе, сука, пасть до самой задницы…» Подумал одно, а сказал совсем другое, не дожидаясь ответа Люсика:

– Нехорошо, Лукьян. Очень нехорошо… – и пошел на другой конец бухты – туда, где совсем недавно стоял плот.

На это место Малеванный ходил часто. Оно тянуло его как магнит. В глубине души вор понимал, что именно здесь похоронены все его надежды на побег. Побег от смерти.

В его душе все больше и больше крепло убеждение, что с этого острова ему не выбраться. Откуда оно явилось, Малеванный не знал. Но оно пришло и завладело его мыслями всецело.

Последней каплей яда, упавшего в незримую чашу, которую ему предстояло выпить, было поспешное бегство от острова туристического судна. Малеванный сразу понял, почему капитан так резко воспрепятствовал намерениям иноземных туристов снять с острова «новых робинзонов». Дело было вовсе не в том, что остров – это частное владение.

Проблема заключалась совсем в ином. В бинокль вор успел разглядеть и лица других моряков. Малайцы были напуганы.

А кое-кто из них даже делал недвусмысленные жесты в сторону острова, которые истолковываются во многих религиях и в разных странах практически одинаково – так отгоняют нечистую силу.

На острове что-то было. Что-то очень опасное и злобное, готовое уничтожить любого чужака.

Малеванный долго не признавался даже самому себе, что временами его охватывает первобытная жуть. Так в темное время суток чувствовал себя древний человек, влачивший жалкое существование среди многих опасностей без огня и надежной крыши над головой. Это чувство прошло через века и тысячелетия, трансформировавшись в интуицию.

А Малеванного интуиция подводила редко…

Люсик проводил своего старшего компаньона недоверчивым взглядом и начал жадно доедать остатки ухи. В последнее время у него проснулся зверский аппетит. Он все время что-то жевал, чаще всего фрукты; чего-чего, а этого добра на острове хватало.

Спокойствие Малеванного было очень подозрительным. Люсик это понимал. Он уже достаточно хорошо изучил наглую и взрывную натуру своего компаньона, а потому не ждал от него ничего хорошего.

Конечно, конфликт можно было задушить, что называется, в зародыше. Стоило лишь отдать пистолет – и все вернулось бы на круги своя.

Но Люсик при всем том был человеком отнюдь не глупым. Слабохарактерным – да, но только не тупицей. Он понимал, что прежних доверительных отношений между ним и вором уже не будет. А понимая это, мучился раздвоением личности.

Одна его часть пыталась спрятаться в кусты и отдаться воле рока, а другая, ощетинившись, готова была драться до последнего. И даже не за жизнь вообще, а за право чувствовать себя личностью, которой никто не смеет помыкать, как ему заблагорассудится.

А если учесть еще и маленькую толику злобного сумасшествия, разбавившую сатанинскую смесь, которая плескалась в душе Люсика, то можно было понять, какие мысли стали обуревать его голову, когда, наконец, наступило ночное время.

И вор, и Люсик, каждый в своем углу (чтобы держаться подальше друг от друга), спали урывками. Это было мучительно. Стоило кому-нибудь из них пошевелиться, как другой тут же открывал глаза, готовый драться не на жизнь, а на смерть. К утру напряжение достигло предела…

Глава 47

Утром Фиалка с горестным унынием молвила:

– У него жар. Если бы у нас был аспирин…

– А еще лучше положить его в больницу, где есть врачи и куча всяких лекарств, – со злостью сказал Гараня. – Жар при ранении – дело само собой разумеющееся. Будем надеяться, что у Петра организм крепкий и закаленный невзгодами.

– Будем… – хмуро согласилась девушка.

Но было видно, что она не очень надеется на жизненные силы, питающие тощее и костистое, как пересохшая тарань, тело Самуся.

Бомжу и впрямь было очень плохо. Временами он погружался в беспамятство и тогда нес разную чепуху. А когда к нему возвращалось сознание, Самусь жалобно шептал Фиалке:

– Вишь, как оно получается… Думал так, а вышло эдак. Помру я… А так хотелось пожить еще не много. Ну самую малость. Здесь, на острове…И что бы кругом никого. Один… Да, видать, не судьба…

– Петрусь, ты не помрешь! – горячо убеждала Фиалка бомжа. – Федя говорит, что скоро пойдешь на поправку.

– Добрая ты душа…

Воспаленные глаза бомжа увлажнились, и девушка, чтобы не разрыдаться прямо возле его постели, поторопилась покинуть дупло – жилище Самуся. Усевшись на толстой ветке, она наконец дала волю слезам.

Вверху раздался шорох, и на ветку спрыгнула крохотная обезьянка. Это был детеныш. Он доверчиво забрался Фиалке на колени и торопливо начал что-то рассказывать ей на своем обезьяньем языке.

От удивления и умиления слезы у Фиалки высохли вмиг. Но не успела она приласкать малютку, как волосатая лапа обезьяны-мамаши, высунувшись из густой листвы, схватила шалуна за шкирку и утащила обратно.

Фиалка осталась с бомжем в качестве сиделки. Гараня был непреклонен.

– Вдвоем нельзя. Петра нельзя оставлять одного. Сама видишь, в каком он состоянии. Так что придется мне одному ходить на охоту и рыбачить.

– Я боюсь… – скулила девушка.

– А я не боюсь? У этих гадов ствол, могут в любой момент подстеречь, как Петра, и пустить пулю в спину. Только я не смерти боюсь, а того, что мне не удастся с ними расквитаться. Поэтому сиди тихо и зря не высовывайся. Дупло они вряд ли отыщут.

– А если все-таки найдут?

– У тебя есть копье. Сунет кто-нибудь голову, в дупло – коли не раздумывая. Только я уверен, что у них кишка тонка, во-первых, залезть на такую верхотуру, а во-вторых, попытаться отсюда вас выкурить.

Гараня ушел. Грустная Фиалка занялась хозяйскими делами, обмирая от страха каждый раз, как только внизу под деревом раздавались какие-то шумы и шорохи.

Она пыталась разглядеть, что творится на земле, но так и не смогла ничего увидеть. Правда, однажды ей показалось, будто в зарослях мелькнул леопард, но потом, присмотревшись, она сообразила, что это не шкура зверя, а жухлая трава и какие-то неяркие темно-желтые цветы.

Тем временем Гараня рыскал по лесу с вполне конкретной целью. На этот раз охота его не интересовала, хотя он и не прочь был подстрелить по ходу дела, например, оленька или фазана.

Но и звери, и птицы, словно сговорившись, куда-то попрятались – джунгли казались вымершими. Только над головой верещали обезьяны, да попугаи орали словно оглашенные.

Но их скрывали ветки деревьев, а потому Гараня не обращал на этот «концерт», который можно услышать только в сумасшедшем доме, никакого внимания. Он уже привык к голосу джунглей и даже начал улавливать некоторые изменения в его тональности, предупреждающие о надвигающейся опасности.

вернуться

7

Лектор – учитель (жарг.).

60
{"b":"10210","o":1}