ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Последний нырнул башкой вперед в кучу малу, спас «свое очарование», Ленку Щевич из похотливых лап пяти кавказских пилотов. Перевернув несколько столов, он обратился к пяти парализованным от ужаса японским туристам с призывом создать незыблемый бастион свободного мира.

Милиция явилась с обалденным опозданием. Она окружила «Искусство», когда веселье было фактически окончено. Только те, кто не мог удерживать вертикальной позиции, оставались на полу. Некоторые из них храпели, другие взывали к духу пуританства, многие пели шлягер сезона «Мимоходом, мимолетом, пароходом, самолетом…».

Бой тем временем продолжался снаружи, вокруг монумента российской любви и славы. Некоторые предлагали взять здание Центрального телеграфа. Чемпион принял предложение возглавить временное правительство. Фил Фофанофф-Пробосцис украл ментовский мотоцикл с коляской и предложил прокатиться парочке цыганок. По неизвестным причинам он был одержим увидеть двух гигантов современного мира, Федора Достоевского и Карла Маркса. Сначала он поехал на Божедомку, где в саду Туберкулезного института стоит полузабытый пророк в ночной рубашке, сползающей с его грешных плеч. Оттуда отправился в самый центр, где вздымается гранитный Отец Коммунизма, с двумя перелетными птицами, нашедшими по пути с Кипра пристанище на его объемистой голове.

Потом Фил Фофанофф исчез из виду, а также из своих воспоминаний…

Двадцать лет спустя достопочтенный Генри Тоусенд Трастайм спросил своего друга профессора Фила Фофаноффа:

– Где же ты был до того, как мы на следующее утро столкнулись возле бочки с огурцами на Центральном рынке?

Разговор между двумя светилами гуманитарной науки проходил, напоминаем, в Диогеновой гостиной Либеральной лиги Линкольна.

– Понятия не имею, – пробормотал Фил. – Последнее, что я помню, был огромный лозунг: «Коммунизм – светлое будущее человечества!» Мотоцикл нес меня прямо на него с ошеломляющей скоростью. В голове была только одна идея: «Красота спасет мир!» После этого полный провал, затем – бочка с огурцами…

Они оба вздохнули. Золотые шестидесятые! Молодая зрелость!

– Можешь себе представить, Пробосцис, я полностью потерял следы моей прелести Ленки Щевич. Ничего о ней не слышал с тех пор… – сказал ПТ.

– Она здесь, – безразлично пробормотал Филларион.

– Где?! Бога ради, где она?! – вскричал Трастайм с безудержной страстью.

– В Штатах. Я знаю точно, что она эмигрировала и поселилась где-то в Чикаго, – мямлил Фофанофф, растирая себе лоб и виски.

– Боже всемогущий! Она в Чикаго! – Трастайма бросало и в жар, и в холод. – Замужем? Отягощена семьей?

– Можно только догадываться, – сморщился Фофанофф.

По непонятным причинам он выглядел мрачнее тучи; явно впадал в депрессуху.

Друзья не замечали изменений в настроении друг друга. Фофанофф встал.

– Прости, Генри, но воспоминания о той ночи или, вернее, провал в воспоминаниях всегда оставляет меня побитым и помятым, как благородный русский самовар в руках французских мародеров. Ты не возражаешь, если я тебя оставлю и отправлюсь на каток?

– Ну, разумеется, Ваше Превосходительство! – воскликнул Трастайм, даже не обратив внимание на странное направление своего протеже. Он был весь поглощен жаркими расчетами. Прошло двадцать лет. Ей сейчас сорок. Женщины этого типа могут совершенно не измениться! О, если бы она хоть наполовину осталась той же Ленкой Щевич! Друзья расстались.

Джим Доллархайд спрыгнул с лесов и бросился через авеню Независимости к тележкам уличных торговцев. Он купил пакет жареной картошки «френч-фрайз» и вышвырнул его содержимое в мусорную урну. Потом он купил губную помаду и с помощью этого дивного прибора нацарапал на картоне два слова: «эмоциональная нестабильность». Две толстые бабы смотрели на него с автобусной остановки.

– Че это мужик делает? – спросила одна.

– Мужик пишет губной помадой на пакете из-под картошки, – сказала другая.

– Понятно, – сказала первая.

Подошел автобус.

В сравнении с чем?

– Что он, действительно на коньках катается? – спросил Мелвин Хоб-Готлиб, выказывая что-то выше обычной фэбээровской любознательности.

– Еще как! – воскликнул Джим с энтузиазмом, который заставил брови старшего агента Брюса д’Аваланша взлететь вверх и воспроизвести галочку на его лице вечно дежурного офицера. – Вы должны увидеть это сами, Доктор Хоб! Стоящее зрелище! Есть нечто сюрреалистическое в том, как он скользит на фоне нашего величественного Национального архива, сдвинув набекрень свой гоголевский шапокляк! Скольжение – моя вторая натура, поясняет он. До недавнего времени он этого не знал, пока при стечении благоприятных обстоятельств вдруг не выяснил, что преодоление законов трения – это не что иное, как его вторая, если не первая натура, сэр.

– Кому он это объяснял? – спросил старший агент д’Аваланш.

– Другим конькобежцам, сэр. Кто-то спросил, не из цирка Барнума ли он, в ответ последовал пространный монолог о трении и скольжении.

– Общительная персона, – сказал Хоб-Готтлиб не без тени зависти в голосе.

– Вот именно, сэр. Его внешность привлекает всеобщее внимание, и он без задержки пускается в разглагольствования, хотя его английский оставляет желать лучшего. Он может безгранично дискутировать любую философскую тему, о Кьеркегоре ли, Конфуции ли, но из-за своего, скажем так, малообиходного словаря оконфузится в простейших обстоятельствах. Вот, например, третьего дня он пересекал Висконсин-авеню во время часа пик, и один водитель адресовал ему приятное выражение: «Ты что, не видишь красного света, задница?» Доктор Фофанофф одарил его улыбкой и взревел, потрясая своим шапокляком: «Вот они, американцы! Ну как приветливы, черти!»

– Кому он это сказал? – спросил д’Аваланш. Уточнения были его специальностью.

– Пролетающим облакам, сэр!

В комнате, не заслуживающей никакого специального описания, тем более что она уже известна нашему читателю как кабинет главы Пятого подотдела Третьего департамента контрразведки ФБР, Джим Доллархайд делал доклад о результатах своих предварительных наблюдений.

– …Прежде всего мистер Фофанофф не прячет своей определенной осведомленности относительно вашингтонской среды обитания. Приехав, он выразил желание немедленно получить ощутимые доказательства существования некоторых гипотетически существующих мест. Простите, Брюс, но это не имело никакого отношения ни к Пентагону, ни к Старому дому администрации, ни даже к Арлингтонскому мемориальному кладбищу. Он захотел увидеть книжный магазин «Йес», а также джаз-клуб «Блюз– эллей» в Джорджтауне.

В первом он сделал довольно дикий выбор книг, купив, в частности, «Симпатизирующие вибрации», «Власть вашей второй руки» и «Как приручить вашего чертенка». В последнем он фактически повернул внимание публики от пианиста Леса Макэна на себя. Всякий раз, как Лес пускался в свой «фанк» и публика по его знаку начинала петь «Пусть это будет правдой! В сравнении с чем?», доктор Фофанофф трубил, как потревоженный слон: «В сравнении с Кантом!» Даже либеральная публика не выдержит, когда все время кричат: Кант, Кант! Его едва не вышибли общими усилиями, пока он не пояснил, что он имеет в виду не только мистера Иммануила Канта, но и всю германскую философию. После этого они обнялись с Лесом Макэном и несколько секунд стояли в молчании.

– Сколько народу присутствовало? Какие-нибудь иностранцы были? – спросил старший агент д’Аваланш. Джим обожал деловые вопросы своего начальника.

– Присутствовало сто сорок семь полнокровных американцев, сэр, и один декадентный араб, сэр. Да, джентльмены, там был шейх Сайд Кисмет Манна. Где он остановился в Вашингтоне? В настоящий момент он разговаривает с вами. Так точно, сэр, шейх к вашим услугам.

Доктор Хоб мягко поаплодировал: браво, браво, браво! Не нужно хмуриться, д’Аваланш. Это как раз то, что нам нужно, – импровизация, дар артистизма и так далее. Трое помощников, Эпплуайт, Эппс и Макфин, закивали в полном согласии. Как раз то, что нам нужно: И ДА, и так далее.

10
{"b":"1022","o":1}