ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В мое сознание ворвался слепящий и пугающий свет.

– Значит, вот…

– …как это делается. Да, Ариека, это делается так. Я не хотел тебе говорить, но, конечно, в основе своей я болтун. Все оракулы повсюду – некоторые на расстоянии голубиного полета, другие на расстоянии десятка голубиных полетов, но все голуби летят в Дельфы!

– Возмутительно! Все эти люди!

...

...

...[5]

V

У меня вошло в привычку бродить по Дельфам: закутанная в покрывала, неузнаваемая женщина ходит по рынку, пробует выставленные на продажу овощи и сыры. Никто не обращал на меня внимания. Таким образом я могла даже подойти к святилищу оракула и заметить, что портик все еще не покрасили. Я поднялась по ступеням и посмотрела в провал лестницы, которая вела в страшное нутро горы. Там внизу, в адитоне, как говорили, дурманящие пары поднимались из глубокой расселины в скале – возможно, той самой расселины, где было логово Пифона, которого Аполлон сразил в рукопашном бою. Теперь я сама в некотором смысле была Пифоном, но усмиренным, вынужденным быть покорным служителем оракула, человеческим инструментом, чей рот он мог рвать, как ему вздумается. Дневной свет ложился на верхнюю часть ступеней, но смутно. По обеим сторонам были ниши с каменными сиденьями. Я лихорадочно пожелала, чтобы сиденья эти заполняли живые люди, когда мне придется спускаться вниз. Там, я знала, будет Ионид – ближе всех к священному треножнику, на который я должна буду сесть, к тлеющим углям, на которые я должна буду высыпать сухие лавровые листья, а затем вдохнуть их дым. Я отвернулась. День этот настанет слишком скоро. К чему бежать ему навстречу?

Но Дельфы прилагали все усилия, в этом не было никакого сомнения. Пусть у храма не было средств поддерживать себя, кроме подачек Небес, однако каждый лавочник, казалось, был полон решимости показать туристам «настоящие Дельфы». Всюду сверкала свежая краска, весенние цветы не просто продавались, но и использовались как украшения. Великий день стремительно надвинулся на нас – седьмой день этого месяца. На заре явился Ионид, испрашивая аудиенцию, но вошел прежде, чем я дала согласие на нее. Он не отказался от глотка вина.

– Членов процессии, знаешь ли, приняли в доме твоего отца. Очень щедро и великодушно. Полагаю, он наконец решил, что гордится тобой. Твое положение, моя дорогая! Твое положение. А потому он разместил столько людей, сколько оказалось возможным. Мегарцы прибудут по берегу, а затем поднимутся по дороге. И разумеется, здесь будет Коринф. А теперь, я думаю, самое время заняться вопросами.

– Но я ведь не должна их знать!

– Ты хочешь все затруднить? Наиболее важны, конечно, вопросы городов. Первыми Афины. Сохраним ли мы… сохранят ли они извечную свободу их города? Мы должны ответить, да, конечно. Обычная спасительная формула, как тебе известно. Имеется римлянин, как бы частное лицо. Я только нынче утром узнал о его приезде. «Просто турист!» Как бы не так!

– Если он выдает себя за частное лицо, так и обойдемся с ним соответственно.

– Увы, невозможно. Требования силы, моя дорогая. Наша сила – духовная. Сила Рима совсем-совсем иная. А потому, хоть он и притворяется просто туристом, нам стоит что-нибудь подготовить о выкормышах волчицы. Ты даже не представляешь, до чего римляне легковерны. Этот вопрос может стоить миллиона золотых монет, которых у нас так мало!

– У храма их десять.

– Он хочет узнать, сбудется ли его желание. Заметь, единственное число – желание! Он хочет стать консулом, они все этого хотят. Собственно, они как спартанские цари – их всегда двое, чтобы приглядывать друг за другом. Вообще-то неплохая идея и часто срабатывает.

– Я тебе не нужна, Ионид. Почему бы тебе самому не прорицать?

– Ха-ха, очень смешно, первая госпожа. Он Метелл Кимбер и хочет узнать про своего друга, молодого патриция Цезаря. Кто из них поднимется выше. Боги, я ведь слышал про этого Цезаря, не говоря уж про Кимбера.

– А я нет.

– Естественно. Я нутром чувствую… ну нет! Этого я говорить не должен. Зачем содержать Пифию и кричать самому? Касательно этих двух римских ребятишек тебе следует быть абсолютно двусмысленной. Тебе ничего в голову не приходит?

– Никогда еще Аполлон не был так далек. Я не вижу даже его задних частей.

– По-латыни Кимбер должен вроде бы означать человека с севера, то есть более близкого к Полярной звезде. Ну а Цезарь – что-то связанное с сечением, мне кажется. До чего латынь гнусный язык! Ты не могла бы сказать, что Цезарь будет на засечку выше Полярной звезды? В чем дело?

– Мне это не нравится, Ионид! Ты так и не понял. Я верую… пусть они и повернулись ко мне спиной. Я верую. И чувствую в Дельфах присутствие богов, хотя бы и для других людей. А это все… я бы сказала, кощунство, и не в смысле кощунства, которое карается законом, хотя и такое достаточно скверно. Но это… за это покарают сами боги.

– Это именно то, что и должно быть, моя дорогая. Как ты не поймешь, что я всей душой желаю, чтобы это было правдой – что когда ты спустишься вниз, там будет ждать бог, чтобы говорить твоими устами. Я желаю этого, но я в это не верю.

– Но если ты этого желаешь, так зачем тратить время на вопросы?

– Послушай, я говорю со всей серьезностью, я легковесное создание и не стою на земле так твердо, как ты. Но когда ты спускаешься по этим ступеням и взбираешься на священный треножник, ты свободна. Ты самая свободная женщина во всей Элладе, во всем мире! Ты скажешь то, что скажешь. И воспользуешься нашими ответами, а не бога, только если не услышишь ничего, кроме молчания. Я буду сидеть в нише, ближайшей к тебе, куда еще достает дневной свет. У меня будут с собой таблички и стиль. Если ты произнесешь не ответ, на который мы согласились, но подсказанный богом, я запишу твои слова и объявлю их толпе, даже если ты скажешь: «Ионид – лжежрец и должен быть уничтожен здесь и сейчас!»

Так он говорил, убеждая себя. Себя Ионид умел убеждать даже лучше, чем других людей, а в этом он был мастак. Пока он говорил, в голосе у него были теплота и страсть, очень трогательные, а когда он умолк, его кадык поднялся и опустился целых три раза.

– Понимаю.

– Прости, что я говорил так настойчиво. Но у меня внезапно возникло ощущение, что ты думаешь, будто оракул – подделка. Нет, нет, моя дорогая. Я говорю человеческим языком. Ты же должна говорить языком божественных вестников. Но, – тут он улыбнулся своей чудесной печальной улыбкой, – если одно нам не дано, так по крайней мере воспользуемся другим.

– Хорошо. Больше я ничего не скажу.

– О, но твой вклад на этом уровне необходим, сверхнеобходим! Ты должна жить на двух уровнях! Мне же, увы, доступен только один. Оставим римский вопрос, раз он как будто тебя расстраивает. Забудь о нем и живи на двух уровнях, это сверхнеобходимо. Ну, вот. Пойми, моя дорогая, люди все еще задают политические вопросы. И римский вопрос – политический. Но если ты все-таки встретишь молчание, когда тебе будет задан их вопрос, ты думаешь, мы можем допустить, чтобы Пифия сказала, что ей захочется, в ответ на вопрос, который повлияет на весь мир? Если бог промолчал, молчание было бы идеальным. Но в таком случае кто будет обращаться к оракулу?

– Понимаю.

– Порой мне самому хочется быть каким-нибудь деревенским простаком, оберегающим оракул своей деревни, – какой-нибудь дряхлой бабкой, которая читает по ладоням и прорицает по струящейся воде, или даже каким-нибудь умельцем, который разгуливает по сухим полям, нащупывая прутом эту самую воду! Все, что угодно, лишь бы вырваться из печального рационального мира! Ну а теперь об Афинах. Разумеется, вопрос о свободе – только чтобы пустить пыль в глаза, и ответить надо, как свободны Афины теперь, когда дети берегут свою мать. Настоящий же вопрос касается того, какую сторону поддержать, чтобы Геллеспонт оставался открытым для афинских кораблей, везущих зерно. Ошибись – и они будут голодать. Ну, не важно. Вижу, что тебе все это почти не по силам. На него отвечу я, хотя бог знает, что выбирать приходится между двумя диктаторами. Могу ли я дать совет? Я неколебимо верю в твою несгибаемую честность. Но это общественное и драматичное событие. Я сам иногда склонен к драме, которая переходит в мелодраму. Будь попроще, моя дорогая, тихим, довольно медлительным созданием, всеобщей тетушкой, если не матерью. Если что-нибудь пойдет наперекосяк, я прикажу подуть в трубы, и это даст нам обоим передышку. В любом случае помни: самое важное, чтобы ты медлила, сколько пожелаешь, – потрать хоть полчаса, чтобы воссесть на треножник; помни, что в твоем распоряжении неограниченное время. Ведь что ни говори, – тут он снова улыбнулся, – пусть ты и остаешься невидимой, но это твой бенефис.

вернуться

5

Здесь в рукописи пропуск

15
{"b":"10277","o":1}