ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Джада, я скоро приму решение, обещаю, – бормо­тал Клинтон, направляясь вслед за ней в спальню. – Чест­ное слово, все изменится!

С ума от него можно сойти!

– Дежа-вю. – Джада не пыталась ни иронизировать, ни острить, а всего лишь констатировала факт. – Ты хоть понимаешь, что месяц назад говорил то же самое, слово в слово, на этом самом месте?

– Неужели? – Клинтон округлил глаза, и ей очень за­хотелось залепить ему пощечину.

– Позволь освежить твою память. В тот день ты сооб­щил мне о Тоне. Не иначе как сыворотки правды глотнул за обедом вместо любимого «Бад-Лайта».

«Сарказм делу не поможет, – напомнила она себе, – скорее навредит». Клинтон, однако, и бровью не повел. Непрошибаем, как скала.

– По правде говоря, Клинтон, мне плевать, как ты рас­поряжаешься своим сокровищем в штанах. Но на семью мне далеко не плевать. И я не позволю, чтобы ты разрушил ее своими дерьмовыми амурами. Ради семьи я костьми ло­жусь, ради семьи отказалась от личной жизни и вообще от жизни за пределами нашего дома. Я поднимаюсь затемно, чтобы приготовить детям завтрак и уйти на работу, кото­рую не люблю. И никогда не любила. Я не мечтала о карье­ре и не лезла бы в начальники, если бы не нужно было под­нимать детей…

– Ну все, все, хватит! – не выдержал Клинтон. – Мне и так плохо, не надо добавлять. – Он опустил глаза. – Я буду очень стараться.

От ярости Джада едва не треснула его по затылку. По­слушать Клинтона, так она все это говорит, чтобы ему было плохо! У Клинтона одна забота – сам Клинтон. Он будет стараться? Дa он постель за собой, черт побери, за­стелить не в состоянии!

– Заткнись! Извинения свои и красноречие прибереги для Тони. Молчи и слушай. Либо ты съезжаешь к ней, а я остаюсь с детьми, либо ты с ней рвешь, и мы пробуем со­хранить семью.

Джаде вспомнилось любимое высказывание матери – то ли из Библии, то ли просто народная мудрость: «Если ты не просишь пить, а тебе предлагают – у напитка будет вкус молока. Если ты просишь, и тебе предлагают – вкус воды. Но у питья, которое тебе приходится вымаливать, будет вкус крови». Джаде беспрестанно приходилось умолять Клинтона даже о пустяках, и эти униженные просьбы за­частую повисали в воздухе. Пол на кухне так и не доделан, и масса мелочей по дому требуют доработки. А вот Ми­шель, между прочим, ни о чем просить не приходится. Она еще и пить-то не захотела, а Фрэнк уже предлагает своей крошке молока. Ну как тут не позавидовать черной завис­тью?

– Джада, я знаю, что тебе больно и страшно… – про­бормотал Клинтон и тут же смолк, уловив бешенство во взгляде жены.

– Клинтон, пойми, твоя связь меня не трогает. Мне больно оттого, что ты палец о палец не желаешь ударить, чтобы сохранить семью. А страшно мне было, только когда я думала, что не смогу заработать на жизнь. В данный же момент мне вовсе не больно и не страшно. Напряги мозги и попытайся понять: ты должен сделать выбор. Заповедь божью, заметь, нарушаешь ты, а не я. Лично я стараюсь со­блюдать их все.

Ей нужно было переодеться, но не хотелось обнажаться у него на глазах. Клинтон все еще красив, и в этом-то вся беда. Широкоплеч, мускулист; брюшка, несмотря на на­бранный в последнее время вес, нет и в помине. И с кожей проблем нет – ни морщин, ни, уж конечно, растяжек, изу­родовавших ее тело. Подумать только, стесняться собст­венного мужа, с которым прожила столько лет!

Спрятавшись за дверью стенного шкафа, Джада сняла спортивную одежду и достала строгий деловой костюм.

– Ты не понимаешь! Мы с Тоней… У нас не просто секс, а духовная связь!

Джада выглянула из-за двери. Силы небесные! Уши вянут от того дерьма, что несет ее благоверный. Ты сотво­рил этого человека, господи. Открой же ему глаза. Или вырви их ему… к чертям! Она подумала о родителях. На Барбадо­се, небольшом островке посреди океана, люди способны постигать искусство компромисса. Клинтону этого не дано.

– Я могу тебя простить, – медленно произнесла Джа­да. – Могу и дальше жить с тобой. Я буду стараться, еще сильнее, чем сейчас, сохранить семью. НО! Только в том случае, если больше ни слова не услышу о твоей «духовной связи» с этой дамой… Всему есть предел, Клинтон, я не желаю ничего о ней знать. Не смей оскорблять меня свои­ми дурацкими сравнениями.

– Я и не думал сравнивать, – заныл Клинтон. – Се­мья для меня главное, ты же знаешь. Может, сейчас у нас и не все гладко, но такое ведь уже бывало. Все наладится, вот увидишь. Просто у нас с Тоней… Как тебе объяснить… Мне кажется, что там все ради меня. Не ради детей или семьи и не для того, чтобы кредит за дом выплатить. Толь­ко для меня! Понимаешь? Разве сам я ничего не заслужи­ваю? – Помолчав, он качнул головой: – Только мне от этого плохо. И тебе плохо. И Тоне… Она очень хорошая, Тоня, и ей тоже…

– Ее чувства меня не волнуют! – рявкнула Джада. – Не разжалобишь!

Она так поспешно натянула на себя костюм, что чуть не сломала «молнию» на юбке.

– В мире белых чернокожему приходится трудно, – тоскливо сообщил Клинтон.

– Оставь, ради бога! Чернокожей еще труднее. Да и белой, похоже, нелегко. В этом мире вообще всем все не­легко, Клинтон. Иначе зачем были бы нужны церкви?

– Я молился, Джада! Мы с Тоней вдвоем молились. – Джада закатила глаза, но Клинтон и бровью не повел. – Пойми, я только хочу объяснить, как трудно…

– Хватит объяснять. Пора решать, – оборвала его Джада. – У тебя есть выбор, Клинтон: семья или любовни­ца. Ты, считай, счастливчик; не у многих есть из чего вы­бирать. Но предупреждаю – получить все сразу не выйдет. Не примешь решение ты – его приму я. Причем беспово­ротно. Ровно через неделю я вышвырну твои вещи в гараж, все объясню детям и отцу Гранту и напишу заявление в суд. Уяснил? Последний срок – среда!

Выйдя из-за дверцы, она взглянула на будильник. Уже десять часов утра. Пора. Рядом с часами стоял снимок Шавонны с грудным Кевоном на руках.

Дети… Ее дети. Ее семья. За последние годы Джада ожесточилась и сама это понимала. Что поделать, такова уж жизнь. Не о себе сейчас нужно думать, а о том, как обеспечить детям будущее. Не имеет она права сидеть сло­жа руки, дожидаясь, пока у Клинтона проснется совесть. Часики-то тикают.

Собравшись с силами, она обернулась к мужу:

– Не сочти за труд немножко подумать, Клинтон. Твой отец тебя бросил. Твой дед бросил твоего отца, когда тот был ребенком. Ты можешь сделать то же самое. Твое пра­во. Но разве мы не клялись друг другу, что такого не слу­чится? Это ведь и твои дети, Клинтон! Думаю, ты хотел бы для них лучшей судьбы. Я точно знаю, что без отца им будет плохо, но, если ты решишь по-другому, приму и это решение. Но твою связь с Тоней и сплетни соседей я при­нимать отказываюсь. Не порвешь с ней – убирайся из моего дома и из моей кровати!

– Как это – из твоего дома? – возмутился Клинтон. – А я? Это и мой дом тоже! Господь всемогущий, да я сделал эту кровать собственными руками…

– Вот и проваливай вместе с ней к Тоне! – отрезала Джада. – И не смей упоминать всуе имя господа! Повто­ряю в последний раз: либо ты остаешься со мной и наши­ми детьми, либо соединяешься со своей духовной полови­ной. У нее, кажется, тоже есть дети? Двое? Трое? Четверо? И отцов, поди, столько же? Выбирай, кого будешь воспи­тывать – чужих детей или своих. Все сразу ты не полу­чишь.

– Мне не надо все сразу! – простонал Клинтон. – Господи, если б я только знал, что мне надо…

Джада пожала плечами:

– Надеюсь, за неделю разберешься. – Она процокала на шпильках к двери, но на пороге обернулась: – Да, чуть не забыла. Соберешься прокатиться к Тоне – бензин покупай на свои!

Хлопнув дверью, она пошла попрощаться с Шерили.

ГЛАВА 8

Присев на корточки, Мишель подобрала диснеевского пластмассового монстра и скривилась от боли – косточки тугого корсета впились ей в ребра. Так тебе и надо! Не будешь заниматься уборкой в наряде а-ля Спайс-герл.

Красота и практичность несовместимы. Другая, навер­ное, махнула бы рукой на разбросанные игрушки, но у Ми­шель, хоть она временами и одевалась ради Фрэнка как высококлассная шлюха, под фривольным корсажем би­лось сердце невероятно чистоплотной домохозяйки. Чис­тота и порядок были ее пунктиком. Насмотревшись в детстве на грязь в доме, она теперь только и делала, что мыла, убирала, скребла и стирала.

12
{"b":"10294","o":1}