ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мы не думаем, однако, что Данте когда-либо был тамплиером и получил посвящение. Это представляется невозможным хотя бы потому, что он был женат. Какая-либо близость к тамплиерам во Флоренции возникнуть не могла, поскольку в те годы рыцари монашеского ордена являлись сторонниками папы и находились от него в зависимости, а антипапские убеждения Данте хорошо известны. Затем началось гонение на храмовников, и Данте почувствовал к ним большую симпатию. Ненависть к Филиппу Красивому и особенно к папе Клименту V стала у них общей. Пожалуй, только так можно решить проблему «Данте и тамплиеры». В Италии тамплиеры не подвергались таким страшным гонениям, как во Франции, но потеряли свои огромные владения. Поэтому можно предположить, что и в Равенне Данте продолжил свои собеседования с гонимыми рыцарями Храма.

До сих пор не умолкают споры о письме Данте к Кан Гранде, вероятно посланном в начале пребывания поэта в Равенне. В наши дни Ф.Р. Мадзони защищает подлинность письма, в то время как Б. Нарди считает оригинальными только первые три параграфа. После долгих колебаний мы склонились на сторону тех, кто признает, что Данте написал это письмо. Оно представляет из себя как бы введение к первой песне «Рая». В нем содержится объяснение того, как следует понимать поэтические произведения. О системе толкований Данте мы уже писали в главе о «Пире», так как в этом трактате впервые был разобран вопрос о многомыслии не только церковных, но и светских текстов.

Для уяснения отношений Данте и правителя Вероны особый интерес представляет начало письма:

«Воздаваемая Вашему великолепию хвала, которую распространяет неусыпная летучая молва, порождает в людях настолько различные мнения, что в одних она вселяет надежду на лучшее будущее, других повергает в ужас, заставляя думать, что им грозит уничтожение. Естественно, подобную хвалу, что превышает любую иную, венчающую какое бы то ни было деяние современников, я находил подчас преувеличенной голосом мирской молвы и весьма несоответствующей истинному положению вещей. Но дабы излишне длительные сомнения не удерживали меня в неведении, я, подобно тому, как царица Савская направилась в Иерусалим, а Паллада — к Геликону, прибыл в Верону, желая собственными глазами взглянуть на то, что я знал понаслышке. И там я стал свидетелем вашего великолепия; я стал также свидетелем благодеяний и испытал их на себе; и как дотоле я подозревал преувеличенность в разговорах, так узнал я впоследствии, что деяния ваши заслуживают более высокой оценки, чем дается им в этих разговорах. Поэтому, если, в результате единственно слышанного мною, я был, испытывая в душе некоторую робость, расположен к вам прежде, то, едва увидев вас, я сделался преданнейшим вашим другом…

Противопоставляя вашу дружбу всему иному, как драгоценнейшее сокровище, я желаю сохранить ее исключительно бережным и заботливым к ней отношением. Однако, коль скоро в правилах о морали философия учит, что для того, чтобы не отстать от друга и сохранить дружбу, необходимо некоторое соответствие в поступках, мой священный долг — дабы отплатить за оказанные мне благодеяния — поступить соответствующим образом: для этого я внимательно и не раз пересмотрел безделицы, которые мог бы вам подарить, и все, что отобрал, подверг новому рассмотрению, выбирая для вас наиболее достойный и приятный подарок. И я не нашел для столь большого человека, как вы, вещи более подходящей, нежели возвышенная часть «Комедии», украшенная заглавием «Рай»; и ее вместе с этим письмом, как с обращенным к вам эпиграфом, вам посвящаю, вам преподношу, вам, наконец, вверяю».

Как ни прятался Данте от придворных пиров и торжественных собраний, он все же должен был время от времени на них присутствовать. Воздух во дворце был насыщен интригами и разговорами, которые больше уже не забавляли Данте. Ему наскучил звон мечей и кубков. Он нуждался только в полном уединении, где, отрешившись от забот и суеты, он мог бы спокойно работать над последней частью своей поэмы. Шум Вероны утомлял его. Поэтому, когда Данте получил приглашение от правителя Равенны Гвидо да Полента, слывшего любителем и знатоком поэзии, он с радостью отозвался.

После отъезда Данте сохранил дружбу с Кан Гранде, которому он был так много обязан. Боккаччо сообщает, что великий поэт сначала отсылал Кан Гранде написанные песни «Рая», а потом уже давал разрешение переписывать их другим. Нам известно, что и после смерти Данте у сеньора Вероны оставались рукописи «Божественной Комедии». До нас дошел сонет, с которым обратился к Кан Гранде Джованни Квирини, один из друзей, а может быть, и учеников Данте, прося ознакомить его с последними песнями «Рая». В Вероне Данте завершил вторую часть своей огромной поэмы — восхождение к Земному Раю — кроме нескольких последних песен, которые дописывались уже в Равенне.

Глава двадцатая

Восхождение

Из вечной тьмы, сотрясаемой душераздирающими звуками — скрежетом, стонами, грохотом, лязгом металла, завываньем ветра, поэты попадают в царство гармонии, овеянное легкой меланхолией. Чистилище необычайно живописно. При свете солнца воскресают краски. Зарисовки Данте — ангелы с зелеными крыльями в белых и огненных одеждах — вызывают в памяти красочную палитру и образы мастеров раннего Возрождения, более всего Симона Мартини.

Я различал их русый цвет волос,
Но взгляд темнел, на лицах их почия,
И яркости чрезмерной я не снес.

Глагол различал повторяется в терцинах, где преобладают зрительные образы:

Уже заря одолевала в споре
Нестойкий мрак, и, устремляя взгляд,
Я различал трепещущее море.

Взор Данте после адской тьмы, прерываемой вспышками огня, наслаждается обилием красок и тонов, трепетом в вышине звезд:

Отрадный цвет восточного сапфира,
Накопленный в воздушной вышине,
Прозрачной вплоть до первой тверди мира,
Опять мне очи упоил вполне,
Чуть я расстался с темью без рассвета,
Глаза и грудь отяготившей мне.
Маяк любви, прекрасная планета,
Зажгла восток улыбкою лучей…

В лирическом отступлении восьмой песни «Чистилища» выражена светлая и легкая грусть человека, который не может отрешиться от земного, забыть свои привязанности:

В тот самый час, когда томят печали
Отплывших вдаль и нежит мысль о том,
Как милые их утром провожали,
А новый странник на пути своем
Пронзен любовью, дальний звон внимая,
Подобный плачу над умершим днем.

На прибрежье Предчистилища Данте встречает душу вновь прибывшего музыканта Казеллы, своего флорентийского друга. Казелла раскрывает свои объятия Данте, которого он любил и не перестает любить, расставшись с жизнью, но тщетно пытается Данте прижать его к груди:

О призрачные тени! Троекратно
Сплетал я руки, чтоб ее обнять,
И трижды приводил к груди обратно.

Вспоминая радость, которую он испытывал в былые годы от песен Казеллы, Данте просит друга своей молодости спеть вторую канцону «Пира» — «Амóр во мне о даме говорит». Заслушавшись Казеллы, Данте, Вергилий и души, прибывшие вместе с певцом, «так радостно ловили каждый звук, что лучшего, казалось, нам не надо». Но предавшиеся музыке вдруг услышали строгий голос стража Антипургатория величественного старца Катона Утического, который побуждал их не отвлекаться, а продолжать свой путь восхождения.

66
{"b":"10295","o":1}