ЛитМир - Электронная Библиотека

Разные велись разговоры. А иногда гости даже духов вызывали.

Итак, наступил вечер и пришли папины друзья. Коридор был забит раскрытыми зонтами, заляпанными глиной ботинками и галошами – не повернуться. За стеной шумели водосточные трубы. Когда появился господин Балиг – наш учитель персидского и фикха [27], – я, узнав его голос, тоже вошел в комнату, поздоровался и сел в уголке подле большого бронзового мангала [28]. Этот мангал служил только для обогрева. Перед гостями стояли блестящие мельхиоровые жаровни с углями, специально для трубок. Комната уже наполнилась дымом, когда вошел дядя Гулям. Вокруг разговаривали. Я слушал, жевал апельсин, а косточки засовывал в золу и щипцами проводил по золе бороздки. Дядя уселся играть с Балигом в нарды. Мой учитель нравился мне – очень молодой, он много знал и помногу пил. И к тому же писал стихи. Поначалу, приехав из Мешхеда, он ходил в чалме, а как только ему выхлопотали в министерстве культуры учительское место, перестал ее носить. В гостях он держался непринужденно – сидел, молчал, даже, казалось, дремал под хмельком, но при этом все слышал и всему улыбался. Сеид Балиг был не похож на других и гордился этим.

И вот наконец лейтенант Баха, старший сын Баха Султана, – тоже офицер полиции и тоже любитель опиума – спросил у моего отца:

– Что там вышло с поручительством? Выпустили его? Майор строго – насколько позволял выкуренный опиум – посмотрел на сына.

– Не везет – так уж во всем, – обращаясь к майору, ответил отец. – На слово не верят. Им, видите ли, бумага нужна от поручителя.

Баха Султан, который в этот момент раскуривал трубку, покачал головой – мол, погоди, дай затянуться как следует, – но отец продолжал:

– А какая бумага вечером, да еще перед выходным днем? Где я ее достану?

Майор Баха Султан наконец сделал затяжку.

– Какая разница? Послезавтра суббота, успеется, – отозвался он, одновременно выпуская дым.

Лейтенант Баха, взяв новую порцию терьяка, томно произнес:

– Сукин сын, старик полоумный.

Брань прозвучала сочувственно – мол, как-никак старый слуга, столько лет у вас проработал, а повел себя недостойно. Гости оживились – тема была интересная – и заговорили наперебой.

На доске – трек-трек – постукивали нарды, в трубках тлел опиум, и то и дело щелкали в золе апельсиновые косточки.

Оказалось, только мы ничего не знали. А друзья дома не раз видели, как дядюшка стоит на улицах с протянутой рукой. Рассказать – так им это и в голову не приходило, думали, провинился старик, его и прогнали со двора. К тому же никто ведь не обязан печься о бывшей прислуге. Да и старик тоже хорош, нечего сказать, даровой хлеб на милостыню променял. При таких-то хозяевах! Всем известно, какой это щедрый, гостеприимный дом. Как-нибудь и ему бы кусок нашелся. А он подаяния пошел просить, низкая душа! Попрошайкой родился, попрошайкой и помрет.

Иногда кто-нибудь спохватывался: «Ладно, господа, хватит об этом». Но тут же добавлял: «Хотя, конечно, мерзавец поступил подло». И разговор продолжался. Наконец лейтенант Баха обратился к дяде Гуляму:

– Послушай-ка, подыщи ему местечко на фабрике! Дядя, погруженный в игру, не ответил.

– Ну хоть поручись за него, – не отступал лейтенант. Дядя сделал неудачный ход. Лейтенант продолжал:

– Хотя поручительство без работы смысла не имеет, завтра снова пойдет попрошайничать и опять попадется.

Балиг кинул кости, и ему повезло.

– Сторожем можно взять или в буфетную, чай готовить, – старый ведь, так чтобы…

Тут дядино терпение лопнуло.

– Да отстань ты от меня с этим стариком, – сердито закричал он и резким движением руки смешал шашки. Возможно, это вышло случайно, но ситуация на доске была не в его пользу, и, чтобы скрыть неловкость, дядя Гулям, все больше распаляясь, добавил: – Ты бы лучше курил да помалкивал! Со всех сторон только и лезут с просьбами, замучили совсем.

Гость, у которого – помните, я говорил? – был ускользающий, едва слышный голос, весь сжался и теперь занимал так мало места, словно собирался вот-вот и вовсе исчезнуть из виду. Гость, который играл в простака, неразборчиво пробормотал что-то вроде «вот это да!». А гость, который говорил без глаголов (что ты заладил «который, который», думаете вы, но дело в том, что иначе гости сольются в одно неразличимое лицо), сказал: «Шутка, почтеннейший, шутка… чего там». Майор краем глаза взглянул на Гуляма и зачмокал трубкой. Остальные в замешательстве молчали. За окнами сплошной пеленой лил дождь, шумели водосточные трубы. Балиг, молча, с неизменной улыбкой, заново готовил доску к игре. Сухие щелчки шашек, потрескиванье горящих шариков терьяка, «чмоки» и «пыхи» курильщиков делали тишину почти осязаемой. Не находя поддержки, дядя, казалось, начал остывать, но вдруг не выдержал:

– Ей-Богу, сил больше нет! С тех пор как фабрика – эта куча железного лома – кое-как заработала, все прямо сговорились. Думают, у нас там не тряпки ткут, а сразу деньги чеканят. И каждый чего-нибудь выпрашивает!

Лейтенант – наверно, потому что был всего лишь лейтенантом и годы, опыт, чины и опиум еще не научили его величественно молчать, – проговорил нерешительно:

– Я-то ведь ничего не просил. Сказал просто, что, если человек беден, всю жизнь честно трудился, надо ему помочь. Это, по-вашему, просьба?

Он стукнул щипцами по мангалу, чтобы стряхнуть золу с углей, а может, чтобы подкрепить сказанное или выразить свою горькую обиду.

В клубах дыма раздался голос:

– Бог с ним, перестаньте! Но дядя Гулям не унимался:

– У нас фабрика, а не дом призрения!

– Вам виднее, конечно, – парировал лейтенант.

На этот раз дядя, злобно и вполне умышленно поддев доску, отчеканил:

– Заступник! Господин заступник! Его превосходительство господин заступник! – и запнулся, словно добравшись по лестнице брани до самой верхней ступеньки.

В золе взорвалась одна из моих апельсиновых косточек.

Балиг начал заново, с той же улыбкой, приводить доску в порядок. Тут уже вмешался отец. Понимая, что оба – лейтенант и майор – в трудном положении, он примирительно улыбнулся:

– Гулям-али, дорогой, будет тебе!

– Нет Бога, кроме Аллаха, – мрачно и торжественно произнес майор.

Лейтенант поставил вафур в угол жаровни, швырнул на поднос щипцы, сердито чертыхнулся и встал.

– Господин Мирза Гулямали-хан, если ваш покорный слуга позволил себе дерзость, то лишь для блага ближнего. Ваш покорный слуга приносит извинения, – сказал он громко, с нажимом на «покорного слугу» и огляделся, ожидая, что ему предложат сесть.

Майор все еще чмокал трубкой.

– Кому все это надо? Поговорим о другом, – предложил гость, притворявшийся простаком.

– Сидим, беседуем, зачем ссориться? – подхватил кто-то еще. – Майор, дорогой, велите ему сесть.

Лейтенант уже садился на место, когда дядя опять сказал:

– А кто первый начал?

С разных сторон послышалось: «Хватит, старина», «Оставь ты это», «Помиритесь, ради Бога!». Но дяде все было мало.

– Пусть какой-то старик стал попрошайкой. Ушел он от вас – и кончено. Человек, пусть очень хороший, целую жизнь работал, а теперь ни на что не годен, работать не может – что ж, каждому при доме богадельню открывать для старых слуг? В нынешние времена и государство о стариках заботится, и благотворительные учреждения существуют. Ей-Богу, никак в толк не возьму, зачем нам вытаскивать дряхлого, старого, никчемного человека из настоящей богадельни и устраивать ему филиал на фабрике, где, между прочим, надо работать!

Дядя Гулям, казалось, возомнил себя Рустамом, одолевшим достойного соперника – Ашкбуса [29]. Мне стало противно. Бедный дядюшка, думал я, сидит сейчас в какой-нибудь грязной каморке и плачет. Но ведь он никого не просил о помощи, никому не докучал, а эти люди почему-то насильно распоряжаются его судьбой. Дядя Гулям расшумелся, наговорил разного, ему бы всыпать как следует! Да где там – посмотреть косо и то ни у кого духу не хватило. Даже отец терпел его. Всеобщее почтение плохо вязалось с моим представлением о Гуляме. Неужели все дело только в его директорской должности? Это казалось мне странным. Всего два года назад широкоплечий, щеголевато одетый младший мамин брат был одним из постоянных поводов для ссор между моими родителями. Теперь все молчали. Тишину нарушал лишь шум дождя. Балиг сказал:

вернуться

27

Фикх – мусульманское законоведение.

вернуться

28

Мангал – жаровня.

вернуться

29

Рустам и Ашкбус – иранский и туранский богатыри, герои эпоса «Шахнаме».

10
{"b":"10297","o":1}