ЛитМир - Электронная Библиотека

– Мама, имей совесть, – сонным голосом сказала она. – Еще девяти нет, а ты будишь. – Но она уже совсем проснулась.

– Хотела бы я знать, высплюсь ли я когда-нибудь. – Она приподнялась и оперлась на локоть. – Ладно, мам, иди, я сейчас встаю. Все равно у меня такой строгий муж, что не даст долго спать.

Она еще не привыкла к этому слову «муж» и, когда сказала его, взглянула на меня и улыбнулась.

Анна Алексеевна ушла, а Маша опять легла и виновато сказала:

– Еще пять минут, Андрейка... – и обняла меня. Когда же мы, наконец, встали, оказалось, что уже десять.

Маша одевалась и говорила мне:

– Ох, как хочется, чтобы поскорее настало двадцать третье, и чтобы уже ни одного экзамена, и можно было бы ехать к дедушке. Там чудная деревенька, Андрей. Маленькая – домов, наверно, тридцать, не больше, – а рядом лес и чуть дальше – глубокое озеро со смешным названием Олененок. Не Оленье, не Олень, а именно Олененок. Правда, хорошо?

– Да, – сказал я.

Маша замолчала, и когда я обернулся, то увидел, что она смотрит встревоженно.

– Иди-ка сюда, – попросила она, и, когда я застегивал ей платье на спине, она увидела в зеркале мое лицо и спросила: – Что случилось?

Я не ответил, и она села на кровать и устало сказала:

– Ты опять должен ехать, да?

– Да.

Я просто не мог взглянуть на нее и долго разминал сигарету, так что табак высыпался с обоих концов, и я выкинул сигарету в пепельницу и взял другую.

– Пятнадцатого мне нужно быть в Москве. Еду в экспедицию с геофизиками, на Северный Урал... Мне очень нужны деньги, Машенька. Я должен Валентину почти триста рублей.

Она сидела, опустив голову, и медленными движениями разглаживала платье на коленях.

– А знаешь, о чем я подумала сейчас? Что мне надо перенести экзамены, чтобы побыть с тобой эти оставшиеся дни. И только потом пришло в голову, что, наверно, можно сделать так, чтобы ты совсем не ехал. Как будто я заранее смирилась с тем, что ты должен уехать, еще не зная об этом.

Она вопросительно посмотрела на меня.

– А тебе действительно необходимо ехать?

– Да.

– Но ведь можно сделать как-то по-другому. Ты мог бы работать здесь, у папы на заводе, или в Москве, а я приехала бы к тебе. Можно и совсем обойтись без работы – я знаю, что у папы есть деньги, и ты бы мог взять у него...

Я покачал головой:

– Это невозможно.

– Да, – печально сказала она, – я знаю, что денег ты не возьмешь, и даже не прошу об этом. Но если бы ты захотел, ты мог бы сделать так, чтобы мы не расставались. – Она вздохнула. – Ладно, идем завтракать.

У Маши был такой несчастный и убитый вид, что я выругал себя, но ничего не говорил ей – считал, что она должна справиться сама.

– Я ведь не только потому так расстроилась, что ты уезжаешь. Помнишь, ты говорил мне зимой: не может быть всегда так, что на свете существуют только двое, а все остальное не имеет значения. Помнишь?

– Да.

– И еще ты говорил, будут и другие радости, и горе, и другие люди, другие дела... Я и сама так думала, да и сейчас тоже... А выходит все иначе. Я вижу, что у тебя это другое все есть, но у меня-то ничего этого нет. По-прежнему только ты и все, что относится к тебе. Мне и видеть-то никого больше не хочется, и все остальное просто неинтересно! Понимаешь? И экзамены сдавать совсем не хочется – а ведь учиться я люблю. Но как подумаю, что надо браться за математику и уйдет на нее дней пять, а ты и всего-то пробудешь здесь десять... И такое зло берет! Да пропади она пропадом! Завалю – ну и что? А тебя не было – так совсем хоть плачь! Только и ждешь, когда от тебя письмо придет – и ничего больше. Однажды я из-за письма просто сбежала с семинара. Все нет и нет, и я была уверена, что уж сегодня-то наверняка будет. Захожу в аудиторию – там смех, шум, разговоры, а меня такая вдруг тоска взяла! И ушла. Прихожу домой – и правда письмо от тебя...

Она растерянно улыбнулась.

– Иногда я думаю, что я просто ограниченная и пустая девчонка и ты влюбился в меня только потому, что я красивая. На факультете меня считают довольно-таки «интересной», но я-то знаю, что у многих этот интерес «поскольку-постольку». Так, более или менее выдающийся экземпляр женской породы. Смотрят как на потенциальную бабу. Противно! А иногда мне и самой кажется, что лет через пять-шесть я и стану такой бабой – неумной, тщеславной и, должно быть, ревнивой... Подожди, не перебивай меня, – сказала она и беспомощно замолчала, опустив руки...

32

Тот вечер – последний перед отъездом Андрея в Уфу – они провели вместе в кафе.

Андрей был неразговорчив, от пива отказался, рассеянно разглядывал публику сквозь облако табачного дыма.

– Когда ты вернешься? – спросил Олег.

– Вечером пятнадцатого.

– Ого! – сказал Олег. – Для медового месяца точность просто поразительная. К чему такая спешка?

– Я ведь в экспедицию еду.

Олег промолчал. Андрей мечтательно сказал:

– Там, говорят, изумительная рыба водится, по прозвищу хариус, и настолько вкусна, что во рту тает.

– Где это там?

– На Северном Урале.

Олег выругался. Андрей с интересом посмотрел на него.

– Ты добродетельная свинья, Шелест! Сидишь как истукан и рассуждаешь так, словно тебе предстоит воскресная прогулка в Звенигород. Что за идиотская манера выкладывать такие новости напоследок и строить при этом самую невинную рожу! Он, видите ли, в экспедицию едет! Куда, с кем, зачем – ничего не известно. Когда, наконец, в твою дурацкую башку можно будет вдолбить, что есть на свете люди, которым отнюдь не безразлично, где и как ты собираешься свернуть себе шею?

Олег еще долго выговаривал ему, и под конец Андрей изобразил что-то вроде раскаяния.

Олег подробно расспросил Андрея об экспедиции и на следующий день поехал в Институт геофизики.

Фамилия начальника партии была Серебряников. Из отдела кадров Олега направили в двадцать девятую комнату. На двери ее висела табличка: «Лаборатория гравиметрии», но, если судить по крикам, доносившимся изнутри, это был шахматный клуб.

Олег вошел и остановился на пороге. Никто не обратил на него внимания. Десяток рослых парней сидели за столами, на столах и на подоконниках. Каждый занимался своим делом, и каждый считал своим долгом выступить в защиту Ботвинника или Таля. Побеждали сторонники Ботвинника.

Очкастый парень в ковбойке размахивал логарифмической линейкой и убедительно громил оппозицию:

– Что такое Ботвинник? Это логика, мощная мысль, железная целеустремленность, несгибаемая воля. А что ваш Таль? Вспыхнул – бух, бах, треск, огонь, а потом, глядишь, – один дым и головешки. Правильно? – неожиданно обратился он к Олегу.

– Верно, – согласился Олег, не успев удивиться.

– Ну вот, что я говорил! – торжествующе воскликнул парень, не переставая рыться в отчетах и делать оттуда выписки. – Что значит объективный ценитель искусства, не то что вы, горлопаны.

Он с чувством пожал Олегу руку, а на его вопрос сдвинул очки на лоб и прищурился:

– Серебряников? Был, только что вышел.

– А где он может быть? – спросил Олег.

– Везде. В любой из сорока шести комнат, исключая, конечно, дамский туалет. Ищите. И если найдете, скажите нам, где он. Он нам нужен!

– Как он выглядит?

– Длинный, худой, плешивый. Болеет за Таля – это, пожалуй, единственный его недостаток.

Олег двинулся на поиски. Он заходил в каждую комнату и спрашивал Серебряникова. Почти везде ему говорили, что Серебряников был здесь, но только-только вышел. Район поисков сужался. Когда осталось обойти всего каких-нибудь десять комнат, выяснилось, что Серебряников скрылся в неизвестном направлении. Олег узнал его адрес и поехал к нему домой.

Олегу открыла молодая голубоглазая женщина с руками, по локоть измазанными тестом.

– Сергея нет. Но к вечеру наверняка будет. Очень нужен? Тогда проходите и ждите.

25
{"b":"103087","o":1}