ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Тут можно чем-нибудь поживиться? — спросил Леон, опускаясь на лавку.

— Откуда, сударь? Кто ж съестное забудет? Я, конечно, погляжу, может, что и завалялось где… Может, в погребе…

Леон глядел, как он мастерит фитиль из какого-то обрывка веревки.

Сорейль скользнула к очагу. «Кажется, усталость не коснулась ее», — подумал Леон, наблюдая, как она подкладывает щепу на растопку, наполняет водой щербатый горшок и ставит его на огонь.

«Надо же, я устал гораздо больше, чем эти двое, — подумал он, — такой тяжелый путь, а им хоть бы что…»

— Ты бы отдохнула, — сказал он мягко.

Она удивленно воззрилась на него — в полумраке комнаты серые глаза казались темными.

— Так я и отдыхаю, сударь!

Веки у нее были точно лепестки анемонов — белые, с голубоватыми прожилками.

Айльф тем временем деловито разбирал походную сумку.

— Еды-то у нас почти и не осталось, сударь, — грустно заметил он, — пара сухарей и только…

— Позаботься о Сорейль, — сухо сказал Леон, — я не голоден.

Айльф неопределенно хмыкнул. Похоже, рыцарское отношение к даме не входило в стройную систему его взглядов.

— Пойду погляжу, — сказал он наконец, — может, что и завалялось… Хотя, если честно, надежды мало… Кто-то тут еще до нас побывал — может, люди, может, зверье лесное… Все сейчас отовсюду бегут, сударь, бегут куда глаза глядят…

— В старых сказках говорится, что, если разгневаешь духов земли, они напускают на жилища зверей, — сказала Сорейль, на миг обернувшись к ним; отблески пламени освещали ее нежную шеку с плавной линией скулы. — Те приходят из лесу, уничтожают все запасы, и жителям приходится покидать свои дома. Мы всегда оставляли пожертвования. Лепешки и цветные ленточки. Они любят цветные ленточки.

— Вот до чего они и довели, ваши цветные ленточки, — мрачно возразил Айльф. — Кому приношения несли, отступники? Нечисти! Двоих позабыли, всеблагую деву Карну позабыли. Как тут не разгневаться?

— Но…

— Бросьте, — вмешался Леон, — никто на вас не гневается… Просто конец света.

«Господи, — с ужасом одернул он себя, — что я несу!»

Айльф покосился на него.

— Странно от вас слышать этакое, сударь, — заметил он.

— Да. — Леон вздохнул. — Это я погорячился. Просто выдаются порой тяжелые времена. Нужно их пережить, вот и все. В Терре тоже такое не раз бывало.

— А теперь — нет? — напряженно спросил Айльф.

— Теперь — нет. В Терре человек может противостоять стихиям.

— А там точно люди живут? — осторожно поинтересовался юноша.

— Кто ж еще?

— Ну…

Сорейль за спиной Айльфа прижала руку к губам.

— Пошел бы лучше еду поискал, — сердито сказал Леон.

Сердился он, впрочем, больше на себя, чем на Айльфа, — ни к чему было поддерживать разговоры на эту тему, они тут и так суеверны дальше некуда.

— Я положила в кипяток душистые травы, сударь.

Леон вздрогнул и открыл глаза. Оказывается, стоило лишь ему присесть, он заснул. Айльфа не было — слышен был лишь глухой шум, доносящийся снизу, где юноша шуровал в погребе в поисках съестного. Сорейль стояла перед ним, держа в руках кружку, от которой шел пар.

— Да, — сказал он, — спасибо.

Она пододвинула к нему лежавшие на столе сухари.

— Поешьте, сударь. Вам надо подкрепиться — у вас усталый вид…

— А ты?

— Мне не хочется, сударь…

— Послушай, я же понимаю, — виновато произнес он, — после всех этих потерь… Я и сам порой удивляюсь — как ты еще…

Она удивленно поглядела на него:

— Каких потерь?

Он почувствовал себя полным идиотом. Берг твердил ему столько раз, что не нужно равнять их с собой, они все совсем по-иному воспринимают, верно, они привыкли к потерям, нужде и бесполезным страданиям, они огрубели — иначе бы не выжили, но так… Ему было неприятно, физически неприятно, точно он ненароком выпачкался в чем-то липком…

— Ты даже не скучаешь по детишкам? — брезгливо спросил он.

— Но, сударь… — Серые огромные глаза поймали его взгляд и не отпускали. — У меня никогда не было детей… Разве вы не помните? Меня похитили, разбойники похитили из родительского дома, а вы спасли меня в яростной схватке, и…

У него пересохло в горле.

— Сорейль… — хрипло сказал он.

Она подошла к нему, положила руки ему на плечи.

— Вы мой рыцарь, — пробормотала она.

«Нет, — думал он, — это, возможно, потрясение… истерическое забывание…» Она сейчас живет в каком-то выдуманном мире, где он, Леон, проявил чудеса храбрости, чтобы вызволить ее из рук страшных лесных разбойников. Вот почему она так… Со временем это пройдет. Покой и безопасность… все, что ей нужно, — это покой и безопасность. Доберутся же они до Солера в конце концов!

Но на сердце у него было тяжело. Он чувствовал себя самозванцем.

Кто-то еле слышно кашлянул. Он поднял голову. Айльф стоял на пороге.

— Все подобрали подчистую, сударь, — весело сказал он, — но кое-что я все-таки раздобыл… Гляньте-ка!

Он торжествующе поднял руку. В ней, головой вниз, трепыхалась очумелая курица.

— Не знаю, как она уцелела: может, забыли впопыхах или замучились ловить — она под стреху забилась. Порешить не поможете, а, сударь?

Леон неловко покачал головой.

— Я помогу.

Сорейль накинула плащ, сохнувший у очага, и скользнула вслед за Айльфом под дождь.

«Чего это я, — подумал Леон, пытаясь подавить вспышку раздражения, — для них же это — привычное дело. Она ее выпотрошит, разделает… боже мой, как странно они питаются. Неудивительно, что никто в грош не ставит чужую жизнь, если им постоянно требуется убивать живые существа для того, чтобы прокормиться. — Он с неприязнью к собственному организму ощутил, что при мысли о потрошеной тушке испытывает не столько отвращение, сколько голод. — Недалеко же мы от них ушли — лиши нас технологий, да биологических чанов, да тканевых культур — что от нас тогда останется… Солерцы? Или что похуже?»

Куриную похлебку, которую приготовила Сорейль, он поглощал с таким удовольствием, что ему самому было стыдно.

— Ты знаешь, куда нам идти? — спросил он Айльфа, который пристроился у очага, пальцем подчищая остатки варева в своей миске.

Тот кивнул.

— Немножко мы забрали к северу, — сказал он, — но заблудиться тут трудно. Все дороги ведут в Солер.

— Сколько это займет?

— Верхом — дня два. А так — дней за пять дойдем. Если живы будем.

— Ладно, — сказал Леон, — завтра в путь. А сейчас отдыхаем. Неизвестно еще, когда представится возможность как следует выспаться.

Он посмотрел на Сорейль, которая споро и бесшумно убрала посуду со стола и сейчас сидела, задумчиво глядя в огонь и обхватив руками колени. Пламя освещало ее — розы и снег, и туман над озером… Господи, как она хороша… Но это странное помешательство… Он же не…

— Пойду-ка я в сарай, — сонно сказал юноша.

— Нет, — торопливо отозвался Леон, — нет… не надо… уж очень там сыро, знаешь ли…

* * *

Ворочаясь на жесткой постели — просто брошенная в угол, кишащая насекомыми охапка гнилого сена, — он никак не мог уснуть, и вовсе не потому, что в бок упирались ломкие ости трав. «Она безумна, — думал он, — господи боже ты мой, как я раньше этого не понял…» Она сошла с ума — там, в горе, или еще раньше, когда этот мерзавец затравил их собаками. Он поверил ей, поддался на ее уговоры потому, что безумие заразительно — если бы только человек был способен с той же степенью самоотдачи внимать доводам разума! И он, исследователь, прослушавший курс и этно-, и палео— и психопатологии, не распознал этого безумия, повел себя как… как будто она была нормальной, равной ему, свободной в выборе…

Ему было стыдно.

Вытянувшись на дощатой скамье, Сорейль спала бесшумно — в сумраке смутно белели ее аккуратно вытянутые поверх одеяла руки. Прекрасная, стойкая, доверчивая, покорная — идеал мечтателя, испорченного цивилизацией… Недостижимая, почти несуществующая.

27
{"b":"10310","o":1}