ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Подпишите.

Вася внимательно прочитал милицейское сочинение и сказал:

— Вашу стряпню я не подпишу. Здесь каждое слово — брехня!

Подписывать протокол отказались и его товарищи.

«Это все мы сделали правильно, — рассуждал юноша. — Теперь надо только найти свидетелей, которые докажут вздорность обвинений. Двое из них известны — это Дема и его брат Филипп. Но их же могут притянуть к ответу, как соучастников. В милицейском протоколе есть хитрая запись: «Офицеров избивали также и неизвестные матросы Балтийского флота». Обязательно надо посоветоваться с адвокатом. Но где его взять? Понадобятся большие деньги. Вот попались в непромокаемую!»

Однажды послышался тревожный стук в стену. Андрею Пронякову сообщили, что Ленин объявлен вне закона. Оклеветал его в печати тот же Алексинский, который и о кронштадтцах сочинял, что они по указке германского штаба отделились от всей России и выпускают на острове Котлин свои деньги. Этот подлец посмел называть вождя рабочих немецким агентом!

— А что известно о самом Ленине? — запросил Проняков. — Не арестован ли он?

— Видимо, ушел в подполье, — донесся через некоторое время ответ. — Газеты выдумывают всякий вздор: улетел на аэроплане, уплыл на подводной лодке, прячется на военном корабле.

— А может, наши действительно захватили его с собой? — рассуждали матросы. — Из Кронштадта без боя его не возьмешь. — Но тут же возникли сомнения. — Нет, Ленин не поставит матросов в такое опасное положение. Он где-то в другом месте.

— Давайте требовать прогулок, — сказал Тарутин. — Умные люди не дают посадить себя за решетку, а остаются на воле и продолжают бороться. Довольно сидеть в сухом доке! Пора приглядеться, — нет ли слабины в охранке и взять курс на побег.

Иустин взял тяжелый табурет и, подойдя к двери, обитой железом, начал колотить в нее с такой силой, что по тюрьме покатился грохот, похожий на пушечную пальбу.

К дверям подбежали всполошившиеся надзиратели.

— Перестать! Кто там нарушает?

— Зовите сюда начальника! — потребовал Тарутин.

— Еще чего?! Прекратить безобразие!

— Зови, говорят, а то всю тюрьму разнесем!

В этот момент, словно по сговору, начали с таким же грохотом барабанить в двери заключенные других камер. Старший надзиратель побежал за начальником тюрьмы. Тот появился минут через пятнадцать. Дверь открылась. Надзиратель скомандовал:

— Встать!

На пороге появился невзрачный прапорщик, с серым обрюзгшим лицом, рыжеватыми усами щеточкой и хитрыми припухшими глазами. За его спиной стояли с винтовками на изготовку солдаты тюремной стражи.

— Кто здесь безобразничает? — спросил он каким-то блеющим голосом и шевельнул усами.

— С кем имеем честь? — поинтересовался Тарутин.

— На вытяжку, когда говоришь с начальником тюрьмы! — прикрикнул старший надзиратель.

— А-а, — протянул моряк, — слыхали... член партии эсеров Васкевич. Очень... неприятно. Почему вы не даете нам прогулок?

— Не имею на это соответствующих распоряжений.

— А сами не можете догадаться, что людей нельзя гноить в камерах, что им чистый воздух нужен? Еще себя социал-революционером мните!

— Прошу не касаться моей партийной принадлежности и разговаривать в ином тоне. Иначе — в карцер!

— Во-во! Не зря вам буржуазия собачьи должности дала.

— Посадить его на хлеб и воду! Взбешенный Васкевич выскочил в коридор. Но

в соседних камерах он услышал такие же протесты.

— Если не измените тюремного режима, объявим голодовку, — грозились заключенные.

На другой день утром, когда уголовники принесли пайки черного ноздристого хлеба, Тарутин ногой подвинул к ним парашу и сказал:

— Бросайте сюда.

Уголовники, недоумевая, поглядели на старшего надзирателя: как-де, мол, быть с этим чудаком — выполнять его просьбу или нет?

— Бросайте, раз просят, — равнодушно сказал тот. — Свиньям в охотку из такой посудины поесть.

И хлеб, которого все время не хватало заключенным, полетел в парашу. Путиловские парни невольно глотнули набежавшую голодную слюну.

. — Одну минуточку! — остановил Иустин собравшегося уходить надзирателя. — Ты, кажется, сказал, что свиньи любят лакомиться из такой посудины? — Матрос показал на парашу. — Можешь взять ее и в коридоре почавкать в охотку. Нам не жалко. Верно, братишки? — обратился он к сидящим на нарах.

— Верно! — ответили те.

И в других камерах «июльцы» не дотрагивались до хлеба.

«Голодовка», — понял начальник тюрьмы. Перепугавшись, он немедля поехал к прокурору. Прокурор по телефону связался с министром юстиции, а тот, услышав о голодовке, всполошился:

— Это же политический скандал! Примите любые меры. Черт с ними, можно пойти на уступки, даже открыть камеры. Но никаких эксцессов. Голодовки не допускать.

На другой день в «Крестах» началась необычная для тюрьмы жизнь. Заключенные могли покупать газеты, ходить из камеры в камеру, делиться новостями, спорить. Надзиратели только следили за распорядком дня и раздачей пищи.

Среди арестованных солдат и матросов в июльские дни было немало левых эсеров. Над ними в камерах потешались.

— Вам-то что, — говорили им, — у вас всюду свояки: Керенский — чуть ли не сват, начальник тюрьмы не то кум, не то брат. Сиди да поплевывай, авось на свадьбу позовут.

А те злились:

— Вот погоди, выйдем на свободу, мы этим буржуйским лизоблюдам покажем! Наше с ними кончилось.

Однажды Кокорева вызвали в контору тюрьмы и передали ему картонную коробку. В ней сверху лежали две растерзанные пачки легкого табаку, а под ними — большой кусок разломанного пополам пирога с черничной начинкой, домашнее печенье и сухари.

— Просмотрите, — сказали ему, — и распишитесь.

— Кто передал? — спросил Василий. — Письма нет?

— Не знаю, я не приемщик, — ответил узкоплечий конторщик с припухшими вороватыми глазами.

«Кто же приходил в тюрьму? — хотелось угадать юноше. — Такой пирог, вроде, от бабушки. Но печенье не ее изготовления. Неужели Катя? Хоть бы какую-нибудь весточку оставила!»

Вернувшись в камеру, Вася выложил на стол табак, пирог, печенье и стал осматривать коробку со всех сторон.

— Ну как? Что пишут? — поинтересовался Про-няков.

— Хоть бы булавкой царапнули! Все гладко — ни одной черточки! — разочарованно ответил Василий. — Даже не знаю, кто обо мне заботится.

— Не горюй, надо внимательнее съестное проглядеть. Если одному трудновато, — можем прийти на помощь.

— Да я уж вижу, как вы слюнки глотаете. Разделив пирог и печенье на всех, Кокорев пригласил товарищей к столу.

— Только зубами действуйте осторожней, — предупредил он. — Печенье может оказаться с начинкой.

И, действительно, Тарутину в корочке пирога попалась туго свернутая полоска пергаментной бумаги. Матрос развернул ее и прочитал:

«Это третья передача. Обнаружил ли ты мои записки? Повторяю: о бабушке не беспокойся, — с нею Дема. О вас на заводе не забывают, — послали протест и наняли адвоката. Я без тебя очень скучаю. Жди, скоро увидимся. К.»

— Вот так номер! — возмутился Иустин. — А где две первых передачи? Видно, надзиратели сожрали. Надо сейчас же шум поднять!

— Стоп, не разводи паров! — остановил его Проняков. — Того, что они съели, уже не вернешь. А вот про записку разболтаем… передачи от «К» будут приходить в раскрошенном виде. Кто она тебе, сестра? — любопытствуя, спросил он у Кокорева.

— Нет, это знакомая... ее зовут Катей.

— Ну что ж, тогда давай закурим на радостях. Они свернули по толстой папироске и задымили, наслаждаясь ароматным табаком.

***

В субботу по всем камерам была произведена уборка и параши опрысканы карболовкой. Заключенных группами водили в баню, наголо постригали, выдавали по кусочку мыла и чистое белье.

— Видно, начальство высокое прикатит, — говорили матросы. — В таких случаях всегда авралят.

В воскресенье надзиратели отобрали заключенных, наиболее упитанных, записали их фамилии и по два человека стали вызывать в контору. В первой паре пошел Иустин Тарутин и вернулся рассерженным.

47
{"b":"103112","o":1}