ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Дина, сидя у палатки, перебирала в вещмешке банки, пакеты, парусиновые мешочки с крупами. Она сама укладывала все это в рюкзак, сама теперь и разбиралась — что где. С женской предусмотрительностью ею же самой было закуплено все необходимое — вплоть до перца и лаврового листа. Когда ходили покупать, Скочинский только хмыкал, считая, что Дина слишком уж уделяет внимание всяким мелочам, без которых всегда можно обойтись, но она была другого мнения и заставляла его раскошеливаться. Теперь, как видно, ей хотелось доказать, что права была она, а не он.

Еще утром Ибрай принес в дар седло барашка, и Дина смело взялась приготовить плов. На перекладине висел чуть приконченный казан, купленный в Талды-Кургане. Федор Борисович заверил тогда, что в походной жизни нет ничего удобней, чем литой чугунный казанок. И вот теперь из него запахло мясом и пряностями.

Пока варилось мясо, Дина, сидя на старом пенечке, перебирала рис. Ее голые руки, успевшие схватить солнца, были розовыми. Она то и дело смахивала падавшую на глаза волнистую прядку волос, поглядывала на Скочинского, которого заставила помельче нарубить сухих веток. Раздевшись до пояса и блестя потной спиной, он неумело тяпал по сучьям, заставляя их разлетаться в разные стороны. Но бодрости своей не терял, как всегда полушутя-полусерьезно философствовал:

— Вот Дина — историк, я — географ, а наш уважаемый Федор Борисович — ученый-биолог. Что общего? А все втроем, объединив знания, мы будем делать одно дело. Вел-ликолепно! И я сейчас только открыл, как это важно!..

— Это же самое я уже где-то читала, — рассмеялась Дина.

— Поразительно! Что же именно?

— Что с одной стороны семейство историков, с другой — семейство натуралистов делали свое дело в одиночку, не зная и не слыша друг о друге, как вдруг оказывается, что они трудились над одной и той же задачей.

— Хм, — глубокомысленно изрек Скочинский, — мои мысли.

— Представьте себе, — прыснула Дина, — их высказывали задолго до вас.

Скочинский воткнул топор в твердую древесину карагача и расшаркался.

— Вы несерьезны. — Дина поднялась с пенечка, пошла к ключу мыть рис.

Скочинский проследил за ней взглядом. Вспомнил, как ему здорово досталось от Федора Борисовича за то, что он так неожиданно для него все перевернул по-своему. Усмехнулся. Ничего, ничего. Дело сделано. Люди порой бывают страшно слепы в самых простейших вещах.

Дина помыла рис, откинула за спину косу, легко, пружинисто поднялась и, держа перед собой алюминиевую чашку, со дна которой падали большие капли, прищурилась.

— Николай, скажите честно, вы думали сейчас обо мне?

Скочинский улыбнулся.

— Говорите, что думали? Я это чувствовала.

— Ну, предположим, подумал, что мы очень хорошо сделали, что взяли вас с собой.

— А еще о чем?

— Больше ни о чем, уверяю. — Он снова напустил на себя полушутливый-полусерьезный тон: — О взаимной симпатии людей, как стимуле будущей пользы…

Она махнула рукой, видимо поняв, что он снова отделается шутками и ничего существенного не скажет. Подошла к котлу, сняла с него деревянную крышку, понюхала пар и всыпала рис.

— Ваша уверенность в поварском деле, — все тем же шутливым тоном сказал Скочинский, — вселяет в меня надежду, что вы, перед тем, как сюда ехать, специально прошли кулинарные курсы.

— Нет, не проходила. И вообще не была уверена, что вы меня возьмете. Николай, скажите, что обо мне думает Федор Борисович? Только серьезно.

— Это для вас очень важно?

— Конечно. А вам разве не важно знать, что думают о вас люди? Я, например, все время испытываю перед ним угрызение совести. Вы же ему просто меня навязали. Я это поняла.

— Неправда. Все уже было решено. Он умеет уважать в человеке настойчивость и достоинство.

— Вот как!

Дина разгребла под казанком угли, оставила жара столько, чтобы не пригорел рис. Затем оструганной палочкой проделала в горке риса, уже взявшегося влагой, дырочку и снова захлопнула крышку. Вокруг было тихо, солнечно, ярко от зелени. Разогревшиеся от солнечного тепла, бесновались над лужайкой мухи и бабочки.

— Что же вы замолчали? — спросил Скочинский.

Дина присела неподалеку от слабо чадившего костра и задумчиво уставилась на фиолетовые языки приглушенного пламени. Потом ресницы ее дрогнули, и она решительно повернулась к нему лицом.

— Обещайте, что это останется между нами.

— Обещаю, — сказал он.

— Относительно своей пользы в экспедиции я говорить не хочу. Это покажет будущее, — заговорила она медленно. — Скажу только, что совсем не случайно я попросилась к вам. Моя подруга училась на факультете биологии. Она слушала лекции Федора Борисовича и однажды подала мне мысль прийти к ним в аудиторию и послушать его. Первая же лекция меня захватила настолько, что я была сама не своя. Преподаватели у нас замечательные, но такой дар, такое умение держать всю аудиторию в напряжении два часа я действительно встретила впервые. Он умел так преображаться, что его трудно было узнать. Все сидели словно загипнотизированные. Потом уж меня никто не приглашал, я ходила сама. Да и не только, оказывается, я. Его ходили послушать многие. Меня же он просто покорил. Я уже раскаивалась, что пошла на исторический. И все думала, какой из него будет большой ученый и какое счастье было бы работать вместе с ним. Вот с чего все это началось. Теперь вы понимаете, почему я оказалась такой настойчивой?

— Понимаю, — улыбнулся Скочинский.

7

Федор Борисович вернулся к обеду и привел обещанных гостей.

Пришли Ибрай с сыном и учитель Сорокин.

Ильберс, сын Ибрая, был рослым тринадцатилетним парнишкой, действительно большеголовым, как говорил отец. Прямой внимательный взгляд был умным, мальчишка, видно, рос сообразительным.

— Будем знакомиться? — спросила Дина.

— Будем, — ответил он смело, протягивая темную сухощавую руку. — Меня зовут Ильберс.

— А ты неплохо говоришь по-русски!

Мальчик заулыбался, посмотрел на Сорокина. Тот ему подмигнул: знаем, мол, чему обучать.

— Меня зовут Диной Григорьевной. Выговоришь? — спросила Дина, все еще держа его руку в своей.

— Ди-на Гильдер… ровна, — сказал Ильберс раздельно, не переставая улыбаться. — Можно, я буду называть вас Дина-апа?

Наблюдая за этой сценой, все засмеялись. Федор Борисович подбодрил Ильберса:

— Зови, зови, я разрешаю.

За обедом он сообщил, что лошади будут завтра и что продадут их сравнительно недорого, как для хороших людей. Ибрай выберет сам. Наконец-то, кажется, дело сдвинулось с мертвой точки. Настроение у всех было приподнятое. Ели приготовленный Диной плов, разговаривали, шутили. Сорокин подтрунивал над Ибраем:

— Ибрай Кенжентаевич, что-то вы стали полнеть за последнее время, — и показывал, как покруглело его лицо.

— Э-э, — важно тянул тот. — Я много крепкого чая пью.

— А почему тогда шея тонкая?

— А-а, вода есть вода, — невозмутимо отвечал Ибрай, хитро прищуриваясь.

На следующее утро приехали казахи, в чапанах, в лисьих малахаях, привели лошадей. От тех и других пахло степью, знойным солнцем, потом седельных подушек. Из четырех Ибрай отобрал только две — одну гнедую и другую буланую. Обе казались неказистыми, но не худыми. Дина удивилась, когда двух других, более рослых и стройных, Ибрай отверг. На ее вопрос — почему, пояснил:

— Эти для степи хороши. В горах — слабые будут. Такие не нужны. — И велел казахам привести других, долго и настойчиво что-то им объясняя. К обеду привели еще четырех. Этими Ибрай остался доволен. Трех покрепче он определил под вьюки, буланую кобылицу посоветовал Дине:

— Хорошая кобыла. Умная. Женщине самый раз. Бери, Дина-апа.

Еще два дня ушло на сборы. В избытке был закуплен плиточный чай, затем два мешка муки, кое-что по мелочи.

Теперь можно было отправляться в путь, но все еще не находился проводник. Расспросы Сорокина о Кара-Мергене ничего не дали. Знатный охотник, по уверениям степняков был где-то в горах и ни в одном из аулов пока не показывался. Федор Борисович принял решение ехать самостоятельно. Сорокин перед ним чувствовал себя явно виноватым, хотя никакой вины за ним не было. Обычная веселость с него слетела. Ходил рассерженным и накануне отъезда долго и настойчиво говорил о чем-то с Ибраем. Казахский язык он знал в совершенстве. Ибрай сперва что-то доказывал, мотал головой, а потом, видно, сдался, тяжело вздохнул и сказал:

27
{"b":"103121","o":1}