ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Я тоже приду к тебе. И буду тебя сторожить, но прикасаться ко мне ты не должен. Мы будем с тобой разговаривать и ждать дядю Ибрая. Бери кошму.

Садык долго теребил за угол кошму, вытаскивая ее из развязанного ранее тюка, а отец стоял в сторонке и командовал. Разве не проще было подойти и помочь? Очень не похож был отец на прежнего отца. И мальчику все пришлось сделать самому. Потом и Урумгай подошел к тюку и тоже взял себе кошму, только побольше. Так оба, сын впереди, отец сзади, пошли они, волоча кошмы, к овечьему стаду и легли там в разных местах.

Подувал прохладный к вечеру ветерок, но Садык не чувствовал холода. Маленькое его тело давно было закалено постоянным общением с природой. Ему было только непривычно одиноко в стороне от отца.

К ним не раз подбегали собаки, но отец и их не подпускал. Он сердито кричал и замахивался, будто бросает камень. Поджав хвосты, они отбегали и скулили от голода.

Так пришла ночь. Темная и звездная. Садык лежал на кошме и слушал звуки. Вот проблеяла в темноте овца, испуганно всхрапнув перед этим, и потом стала чесать задней ногой за ухом. В ответ тявкнула собака, зорко следя за сбитым в кучу стадом и тоже ловя в ночи малейшие шорохи. Старая вьючная кобыла, на которой ездила мать, отдаленно звякнула боталом и опять затихла. Где-то невнятно и далеко с каменной кручи пропел свою ночную песню кеклик. Потом Садык услышал кашель отца.

— Ата, — позвал он, — я хочу к тебе.

— Нельзя, — ответил голос из ночи. — Я рядом, а ты батыр. Лежи.

Садык снова заплакал, но тихо, и плакал до тех пор, пока не уснул.

2

Всю ночь Урумгай надеялся, что черная смерть успела коснуться своим крылом только одной Юлдуз и, может быть, аллаху этого будет достаточно. Он лежал вверх лицом и отыскивал среди звезд ту единственную, которая должна была вот-вот свалиться с неба в черную пропасть ночи. У каждого человека есть своя звезда на небе, и если она падает, то человек умирает. Какое хорошее имя дали его жене — Юлдуз, что значит — звезда, и вот эта звезда скоро должна погаснуть. И он действительно увидел огненный след в небе, косой и яркий, Юлдуз, наверно, не стало…

Потом он выискивал свою и заклинал ее крепче держаться в небе, потому что у него был Садык, совсем маленький и беспомощный, и еще оставались овцы, две молодых кобылицы с жеребятами, три лошади и один ишак. Разве без хозяина уберегут стадо две каких-то собаки? Нет, надо упросить аллаха, чтобы он больше не ковырял в небе пальцем и не вылущивал бы из него неугодные ему звезды. Но звезды продолжали падать.

Затем наступило утро, раннее, свежее, какое бывает только в горах, с туманными хлопьями, зацепившимися за черные вверху скалы. Урумгай приподнялся с кошмы и ощутил в голове легкое кружение, как будто только что одолел перевал. А вскоре захотелось пить. «Пожалуй, переел вчера мяса, — подумал Урумгай, — но если так, то это пройдет». Он успокоил себя и пошел к горному ключу. Сполоснув руки, медленно, с наслаждением пил холодную, как зимний ветер, воду, черпая ее пригоршнями.

А когда встал с колен, почувствовал озноб. Это было совсем плохо. Значит, черная смерть и его коснулась. Большие желания успокоились, не стало дум о собственной жизни. Теперь не надо было бояться родной кибитки, где оставил он вчера умирать Юлдуз. Он пойдет и посмотрит, что стало с нею, и тогда выполнит последний долг.

Урумгай побрел к становищу, ощущая небывалую слабость в ногах. Когда он вошел в юрту, то увидел жену, разметавшую в смертном одиночестве черные руки. Лицо ее, со стиснутыми зубами, тоже было неузнаваемо черным.

Он попятился, коснулся руками земли в знак прощания с умершей и, пошатываясь, пошел к тюку, из которого вечером тянул с сыном кошмы. Там он взял остатки мяса, захватил черный казан и все это унес к ключу. Затем он вернулся, раздул костер и подложил несколько головешек к кибитке, добавив сучьев сухой арчи. Огонь скоро разгорелся и запахло жженой овечьей шерстью. Вся остальная утварь, которой он касался, тоже полетела в огонь. Так всегда делали, если в каком-нибудь из кочующих родов появлялась чума. Так решил сделать и Урумгай. Он знал, что черная смерть боится только огня и только огонь может опалить у смерти ее черные крылья.

Потом он варил мясо. Но делал это не для себя. Внутри у него жгло все сильнее и сильнее, и все чаще он гасил в себе палящий огонь холодной водой.

Проснулся Садык. Может быть, учуял гарь горящей кибитки, может быть, сон его, обычно крепкий по утрам, как у всех детей, оборвался каким-нибудь страшным видением. Он проснулся, глянул на горящую большим костром кибитку и закричал:

— Ата-а!

— Я здесь! — громко ответил отец. — Сейчас сварится мясо. Ты будешь есть, а я уйду, чтобы прогнать злого духа, который зажег нашу кибитку. Лежи на месте, иначе злой дух сожжет и тебя.

Садык захныкал, но встать с кошмы побоялся. Он только смотрел то на отца, который варил мясо, то на полыхающую в стороне юрту. Ему трудно было постигнуть происходящее, хотя обостренное чутье ребенка, растущего среди девственной природы, полной опасностей, подсказывало, что происходит что-то необычное и страшное. Самая добрая из бабушек, Салима-биче, не раз говорила ребятишкам о каких-то таинственных дивах, джес-канганах, имеющих медные когти. Наверно, они-то и были злыми духами. И вот теперь один из них завладел их юртой и пожирает ее огнем. Но в юрте оставалась мать, значит, и ею завладел джес-канган.

А Урумгай все варил и варил мясо. К нему на вкусный запах опять сбежались голодные собаки и, поджав хвосты, сидели на задних лапах, терпеливо ожидая подачки.

Урумгай подумал, потом достал длинным половником два куска и бросил собакам. Псы кинулись и завизжали от обжигающей боли. Они смешно мотали мохнатыми головами, перекатывали лапами по траве горячее мясо, пока наконец оно не остыло. Потом съели и стали ждать еще. Но Урумгай прогнал их и немного погодя сказал сыну:

— Садык! Когда мясо остынет, ты подойдешь и возьмешь, сколько надо. Но никуда не ходи. Я поручаю тебе смотреть за овцами. Сам же я пойду наказывать злого духа, которого зовут черной смертью. Может быть, долго, очень долго меня не будет. Ты все равно не уходи с этого места. Когда придет сюда дядя Ибрай, все расскажешь. Так ли ты понял, как я сказал тебе?

Мальчик опять заплакал. Он не хотел, чтобы отец уходил, потому что злой дух может взять и его, как взял мать и пожрал ее вместе с кибиткой. А Урумгай стоял, покачиваясь, и все не мог уйти. На его плечах уже давно сидела черная смерть. Надо было обязательно уйти подальше от становища, чтобы маленький Садык не коснулся его, когда он будет лежать мертвым. Урумгай еще раз, сотворя молитву, попросил аллаха сохранить сына. Потом медленно побрел в сторону догорающей кибитки и вскоре исчез из виду.

Садык остался один…

* * *

Спустя два дня к погибшему становищу Урумгая прикочевал Ибрай со своим родом. Еще издали понял, что в становище брата что-то случилось. Сперва решил, что на него напали хунхузы, но весь скот был цел и мирно пасся в долине. Когда подъехал ближе, то глазам его предстала картина бедствия. Он уже не сомневался, что здесь побывала черная смерть. В песках Кызылкума, Муюнкума и Сары-песках черная смерть часто гонялась за кочевыми племенами узбеков, таджиков, киргизов, казахов, туркменов, каракалпаков, белуджей и курдов. Иногда вымирали от чумы целые стойбища. И там, где они вымирали, надолго воцарялось безлюдье. Живые далеко обходили вымершие становища.

Ибрай, однако, не уехал сразу. Не слезая с лошади, он разворошил пепел сгоревшей кибитки и нашел там останки Юлдуз, затем в зарослях тамариска обнаружил труп брата. Нашел и котел у ключа, который тщательно вылизывали собаки, стоя на задних лапах, брошенную кошму, на которой лежал Садык, но самого Садыка нигде не было. Мальчик исчез…

4
{"b":"103121","o":1}