ЛитМир - Электронная Библиотека

Еще в полете Петр Иванович сумел ухватить краем глаза возмутительную картину: голую Аньку, прикованную к столбу, лапал какой-то патлатый мужик, весь в черном. Скользя по полу верхом на выбитой двери, Петр Иванович успел удивиться: а где удав? Дело в том, что на бегу в его голове сложилось простое и даже в чем-то успокоительное объяснение Анькиного крика. Чего проще: не додушил удава, дверь не запер на ключ, зверь оклемался и выполз из своего вольера. 214-й сектор находился совсем недалеко, да к тому же из двери пробивалась тоненькая полоска света, вот он и заполз. Обращаться со змеями Петр Иванович уже научился и не испытывал ни малейшего сомнения в своей повторной победе. Пока бежал, Петр Иванович раз десять мысленно отрубил удаву его маленькую хищную головку, так что, если бы в комнатке действительно оказалась многострадальная рептилия, у нее попросту не осталось бы шансов. Но на Аню покушался вовсе не змей, а тот самый мужик из мешка: Петр Иванович его сразу же узнал по длинным черным волосам и костюму того же цвета. Брюнет оказался столь не к месту, что, доехав наконец на двери до противоположной стены и остановившись, Петр Иванович не сразу сообразил, что следует предпринимать дальше. Некоторое время он сидел молча, крепко сжимая меч обеими руками и негодуя по поводу неприличной сцены.

Между тем наглый тип из мешка оторвался от не перестававшей визжать Андромеды и мягко, но очень быстро повернулся к запыхавшемуся Персею, все еще втайне надеявшемуся на змея. Прежде чем Петр Иванович успел изготовиться как следует, брюнет молнией бросился на него, целя точно в горло.

Пришлось импровизировать: отпущенный на свободу бойцовский инстинкт сработал идеально. Следуя какому-то наитию, Петр Иванович в самый момент нападения зачем-то отбросил «Дюрандаль» в сторону и встретил противника мощнейшим ударом кулака; таким страшным ударом, какой только единый раз в жизни употребил против живого человека, – это когда в армии «двинул в душу» одного сильно борзого армяша, разводившего в роте отмороженное землячество. Но сейчас он двинул не армяша весом в центнер, а довольно хилого, хотя и высокого, мужика из мешка, и не в душу, а точнехонько в верхнюю челюсть, да еще и на встречном курсе его собственного стремительного движения. Раздался хруст, как будто кто-то нечаянно наступил на елочную игрушку. «Убил на хрен», – обреченно подумал Петр Иванович, спинным мозгом ощущая грядущие последствия.

Все замерло. Брюнет отлетел к противоположной стене, рухнул на пол и затих, разметав патлы. Через секунду раздался мягкий шлепок: это Аня сползла по столбу и завалилась набок, насколько позволяли скованные за столбом руки. Обморок. Петр Иванович тоже пребывал в ступоре, хотя и не падал: ноги дрожали от возбуждения, в горле пересохло. Все что ему сейчас хотелось – это найти трусы, без них он чувствовал себя ужасно неуютно. Сначала трусы – потом все остальное. Трусы! Полцарства за трусы!

Наконец искомый предмет туалета сокрыл наготу; далее и брюки, слегка запорошенные асбестом, вновь оказались при своих прямых обязанностях. Одевшись, Петр Иванович испытал огромное облегчение; но тут события вновь замелькали в каком-то исступленном ритме. Мужик из мешка, оказывается, вовсе не помер. Полежав несколько времени у стеночки, он вдруг бодро вскочил на четвереньки и, не вставая выше, принялся хлопотливо носиться на коленках вокруг остолбеневшего Петра Ивановича, будто что-то разыскивая. При этом он постоянно приговаривал слово «сейчас», так что получалось что-то вроде шипения: «щас-щас-щас» или даже «ща-ща-ща». Собранное он тут же раскладывал на диване. Через две минуты там уже высились: кучка скрепок, рассыпанных со стола во время драки, оба искомых носка и еще одна кучка – зубов. Что-что, а зубы у него повылетали едва ли не все, во всяком случае – передние. Пересчитать их Петр Иванович не успел, поскольку брюнет быстренько ссыпал зубы в ловко свернутый кулечек, а скрепки – в коробочку, после чего забился в угол и засел в нем, обняв руками колени и голову, изредка подрагивая и как-то странно, размеренно раскачиваясь вперед-назад. Вновь воцарилась тишина.

– Эй, ты это… Псих, что ли? – обрадованный внезапной догадкой, спросил через некоторое время Петр Иванович.

Мужик из мешка молчал. Тогда Петр Иванович решился на эксперимент. Он взял со стола закрытую коробочку с кнопками, не пострадавшую во время драки, и демонстративно высыпал ее на пол. Дальше ужас что произошло. Брюнет вдруг зарыдал, принялся ломать руки и с надрывом вопить: «Зачем, зачем вы так! За что! Зачем!» Однако тут же, не прекращая рыданий, в считанные секунды собрал все кнопки и умоляюще протянул руку за коробочкой. Коробочку ему, конечно, дали, лишь бы успокоился. «Псих однозначно, – подумал Петр Иванович, – ну и ночка!» Надо было со всем этим что-то делать, но что – непонятно. Хоть говорить умеет, и то хорошо.

– А тебя звать-то как? – спросил, наконец, Петр Иванович, не особенно надеясь на ответ.

Псих на этот раз оживился, поглядел на Петра Ивановича с надеждой и интересом. Затем задумался, как будто что-то вспоминал. И снова замер. Но через минуту все-таки вдруг ответил – и как ответил! На удивление приятным, спокойным голосом, и, что было уж совсем удивительно, нисколько не шепелявя. У него, стервеца, даже губы остались целы, после такого-то роскошного удара!

– Иннокентий Андреевич Охлобыстин. К вашим услугам.

И даже так немножко наклонил голову, как это делают воспитанные джентльмены в фильмах про Шерлока Холмса. Только что ножкой не шаркнул, да и то потому лишь, что сидел. И вот что странно – как-то так он это сказал, что Петру Ивановичу и в голову не пришло называть его Кешей; наоборот, он почувствовал, что перед ним действительно Иннокентий Андреевич и обращаться к нему следует на «вы». Псих-то он псих, да, видать, не из простых: может, пианист какой, которому Бетховен в голову ударил, или профессор, может, облучившийся ураном. Впрочем, парень был молодой и больше все-таки походил на пианиста, который бацал своего Бетховена недели две без перерыва, ничего при этом не жрамши. А на третью неделю с утра пораньше его в дурку и закатали. Да, определенно, он был похож именно на такого психа. Красивое, породистое лицо, очень бледное, огромные глаза, изящные руки с длинными тонкими пальцами.

– Очень приятно, Иннокентий Андреевич! А меня зовут Петр Иванович. Так что же вы, позвольте спросить, на моей бабе делали? – заново свирепея, вопросил властелин, диктатор и деспот, вдруг понимая, что не помнит, куда дел ключи от наручников.

Ответ давался господину Охлобыстину нелегко. Наконец он вперил в Петра Ивановича отчаянный взгляд и твердо заявил:

– Вожделел я… Простите меня, пожалуйста, но это выше моих сил. – И разрыдался еще пуще, чем даже когда кнопки собирал.

«Ну, нахал», – возмутился про себя Петр Иванович, даже забыв на время про ключи. Впрочем, если реконструировать события с позиции Иннокентия, картина складывалась вполне реалистическая: вылезаешь ты из мешка, идешь по какой-то своей надобности по совершенно пустой выставке, и тут – на тебе: бесхозная голая баба к столбу прикована. Есть о чем задуматься, а ежели ты еще и псих, покалеченный Бетховеном, так и вовсе думать нечего. По справедливости выходило, что не так уж Иннокентий Андреевич и виноват.

– Хм… Ну ладно, это, допустим, вопрос нескромный. А в мешок-то вы зачем залезли? Спереть что-нибудь задумали? Тут добра-то и впрямь немерено.

Иннокентия аж передернуло от возмущения. Он гневно и обиженно взглянул на обвинителя и, немного заикаясь, принялся бурно протестовать

– Вы не имеете права так! Я Охлобыстин! Я офицер! Я вожделел!

– Да кого тут можно вожделеть, на выставке-то? – вскипел Петр Иванович. – Тут днем народу полно, а по ночам никого нету! Разве что уборщицу столетнюю в пять утра!

Охлобыстин гордо выпрямился в своем углу и заявил с кривой ухмылкой:

– А мне все равно, кого. Я могу и уборщицу столетнюю. А мог бы и вас, Петр Иванович, употребить, да вы больно ловки оказались.

11
{"b":"103135","o":1}