ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Все знали, как надо делать фильм: операторы, осветители, директор картины, администратор, не говоря уж об актерах. Даже у такелажников была собственная теория, даже статисты пытались давать советы. Один лишь режиссер хватался за голову. Сценарий был совсем неплох, но потом режиссер испугался: а вдруг? Первая картина. Надо наверняка. И он хотел впихнуть в нее и Бергмана, и Антониони, и Мунка, и Тарковского, и чтоб каждый кадр стоял так, как в «Пепле и алмазе».

Приезжал сценарист. Сказал, чтоб четко придерживались сценария, и все получится в блеске.

Приезжал редактор. Сказал, чтоб, главное, следили за сюжетом. Остальное придет само собой.

Приезжал «маститый». Советовал нажимать на второй план и искать подтекст. Картину делать по принципу мозаики. В монтаже все прояснится.

Директор кричал, что не хватит пленки, и писал доносы в студию.

Бутенко хотел послать все к чертовой матери. В конце концов он артист хорошего московского театра. Плевать ему на кино. Но он знал, что надо терпеть: нельзя подводить режиссера. Кроме того, пускай скептики в Москве цедят сквозь зубы: «Кино только портит актера», – но если Бутенко снимется в фильме, да еще в главной роли, да еще вдруг фильм пойдет с успехом, – то же самое театральное начальство, которое так неохотно отпускало его на съемки, будет относиться к нему совсем иначе. Старый, проверенный вариант.

Костюмерша Валя снимает сарафан и ложится загорать, около нее, как козел на привязи, топчется оператор Кленов; режиссер с оператором обсуждают «Дорогу» Феллини, очень им хочется заснять перевернутый грузовик, только вот не знают, куда его присобачить; Анна Авдеевна (пожилая актриса из Ермоловского театра здесь играет колхозницу, которая спасает Юрке жизнь) сидит в кустах, жалуется на сердце: ах, жара, духота, требует валерьянки; Витька и Андрей (они сейчас не заняты в кадре) сваливаются откуда-то сверху: «Юрка, мы такой виноградник нашли, кончай эту бодягу, иди с нами»; директор Рогов решает, что самое время закатить истерику: не составлен план съемок на следующую неделю; на площадку прибегает жена художника – сын объелся сливами, у него температура, пошлите машину за врачом; оператор спорит со своим помощником: забыли, какую пленку вчера зарядили; появляются два сторожа с верхних плантаций, толстого осветителя Мишу они принимают за главного и пытаются узнать, что снимают; «Камера, приготовиться!» – вспоминают, что нет Севостьянова, он статист, должен изображать убитого, но вечером долго дебатировали, не слишком ли «кровавый» эпизод получается, выбросили Севостьянова, а теперь восстановили Севостьянова, но он исчез, начинаются гонки по пересеченной местности в поисках Севостьянова; «Мотор!» (пятый дубль) – и ты снова бредешь по дороге, тяжелораненый, в изорванной шинели, и на твоем лице горе и отчаяние.

…И было как-то странно спуститься с сопок и увидеть спящий поселок и два черных бульдозера на грязно-белом снегу, которые тарахтели; казалось, что сейчас они куда-то двинутся, просто рабочие отлучились на минутку, но Штенберг знал, что рабочие давно спят и оставили машины еще днем, а может, еще на прошлой неделе, и вообще здесь, на Севере, моторы никогда не выключают - потом не заведешь.

– Хлопцы, - сказал Яша, - марш по кабинам, вот вам и теплый ночлег.

– А если он поедет? - спросил Эдик, который был тогда в своей первой экспедиции.

– А ты не брыкайся, - сказал Яша.

Сам он улегся рядом с Эдиком на сиденье и сразу словно куда-то провалился…

Шеф вызывает его к себе, и он час сидит в кабинете, развалившись в мягком модерновом кресле. Обсуждают новые данные, потом шеф рассказывает последний анекдот. Потом перед ними стоит и сбивчиво отвечает на вопросы молодой геодезист, недавно окончил институт, предстоит первая экспедиция. Яша вспоминает, что когда-то и он так же стоял, а теперь уже старший научный сотрудник, развалился в мягком модерновом кресле.

– Где остановиться, – заканчивает шеф, – спросите у Якова Львовича, он был в тех местах.

– Не будет погоды, – говорит Яша, – пойдете в дом дирекции. В гостиницу не надо, всегда переполнено, грязь, клопы. А в доме дирекции Иван Николаевич, он там лет двадцать, всех знает и к нашему брату почтение имеет. Поселок хороший, потом на трассе еще не раз его добром помянете. Танцев, правда, нет. – И, видя, что парень начинает краснеть, продолжает: – Зато по субботам выдают сливовую настойку.

…Экспедиция снялась раньше. Он догонял ее по трассе на «газике», который дали в управлении. Двое суток они выбирались к побережью, и, когда до поселка оставалось километров пять, не больше – он отчетливо помнит этот момент, – «газик» тихо-тихо пошел влево, потом сполз в канаву и медленно лег набок. Шофер протер глаза и сказал: «Кажется, я заснул…»

Он вызывает Верочку, секретаря, она вечно обижена. Ей кажется, что Штенберг к ней придирается. Ничего подобного. Просто на работе надо работать, а не красить губы.

– Вот список литературы, которая мне нужна к завтрашнему дню.

Она читает, выпячивает губы.

– К утру я не успею.

– Это вы своему мальчику говорите, а на службе есть один ответ: сделаю.

Верочка круто поворачивается, ее каблуки стучат по паркету. «Металлическая подковка, – определяет Яша, – как у Тани». Он понимает, что сейчас думает Вера. Тем лучше. С него требуют, и он должен. Может, завести с Верой легкий флирт, как делает Каманин? Нет, на это он не способен. Четыре года он мотался по стране, четыре года, не успев вернуться из одной экспедиции, он уходил в другую. Он даже не мог представить себе, как здорово приходить каждый вечер домой и знать, что тебя ждут.

Верочка недовольна: ей придется задержаться на полчаса. Штенбергу после работы надо ехать в библиотеку. Там он просидит до закрытия. Так надо. Другие, возможно, обошлись бы извлеченными данными, по справочникам, а Яша пролистает все первоисточники. Ничего не поделаешь, характер. Неизвестно, что кому дороже: Верочке ее полчаса или Штенбергу вечер.

…Несколько сильных ударов подбросили «верболайнер».[1] Пассажиры привстали с коек.

– На камни наскочили? – спросил кто-то весьма меланхолически.

– Стоп-кран сорвали.

Он выбежал на палубу. По морю ходили растрепанные волны. Горизонт прыгал, как полосы на экране телевизора.

И только сейчас Штенберг понял, что это – землетрясение. Моряк, из начальства, мечтательно протянул:

– Тряхнуло бы нас в Петропавловске – план по перевозкам был бы обеспечен…

Зеленая лампа, стопка книг, склоненные головы соседей. Собственно, это работа, о которой он всегда мечтал: книжная, кабинетная. Бывают люди, которым нравится месить болото. А другим нравится сопоставлять, анализировать, находить общие закономерности.

Одевшись, он подошел к телефону-автомату. Девушка стояла в будке и, закусив губу, изучала записную книжку.

– Мужчине звоните? – строго спросил Яша, открыв дверь.

– Нет.

– Женщине?

– Нет.

– Значит, в зоопарк.

Девушка выскочила из кабины. Яша набрал номер.

– Это ты? Привет. Да, в библиотеке. Звонил Мишка? Ладно. Почему не спишь?

Он знал, что она не спит, что она будет ждать его, когда бы он ни пришел, и за это он ее и любил, но для порядка – выговор.

– Не ужинала? Очень плохо. Сейчас приду.

…Мокрый снег падал лохматыми хлопьями и тушил костер. Савелий сказал, что надо развернуть палатку и держать ее над хворостом, как крышу. Потом он долго чиркал спичками, они отсырели, и казалось, никогда не зажгутся…

Водитель громко объявил остановку. Яша вышел из троллейбуса. Вот его дом. Лифт еще работает.

вернуться

[1] Так на Дальнем Востоке называют грузо-пассажирские корабли.

31
{"b":"103140","o":1}