ЛитМир - Электронная Библиотека

– Вы идете? – нетерпеливо спросил орк.

– Да, – кивнул Вай. В конце концов, камера наверняка зацепила группу если не основным объективом, то уж боковым – точно. Потом он просмотрит запись, дотошно и медленно, чтобы не упустить никаких деталей. Еще одна ниточка для разматывания – сколько их уже накопилось сегодня? Хватит, чтобы расследовать в течение года или двух. Не гоняйся за всеми воробьями сразу, дружок, сосредоточься на вороне.

Он быстрым шагом двинулся к лифту за пресс-секретарем. Оператор следовал за ними по пятам.

Коридор подземного уровня поразил его воображение. Низкие бетонные потолки, змеящиеся по стенам толстые черные и синие кабели и коммуникационные короба, пол, выложенный широкими квадратами грубого кафеля, мертвенно-белое освещение… Как здесь можно хотя бы просто работать? Бр-р… Клаустрофобией Вай не страдал, но таких вот бункеров в военном духе на дух не переносил. Впрочем, у тебя только пятнадцать минут, напомнил он себе. Потом тебя отсюда вышвырнут. Потерпишь… Вот синий карачун, а сигнал из подвала вообще пробьется?

– Вот одна из камер, в которых содержались дети, – орк ткнул пальцем в распахнутую настежь дверь, над которой мигала красная лампочка. Из дверного проема тянуло резким медицинским запахом, смешанным с вонью человеческих выделений. – Сейчас в ней включен свет. Однако, как правило, свет не горел, чтобы затруднить детям ориентировку и снизить вероятность внезапной агрессии против персонала. С той же целью практиковались глухие повязки на глазах. Пройдем внутрь.

Белые глянцевые стены, местами забрызганные чем-то темным. Посреди камеры – обтянутое непонятным коричневым материалом ложе с отходящими под углом широкими полосами для рук с разомкнутыми сейчас автоматическими медицинскими блоками. Ложе усеивали большие и малые фиксирующие обручи, в нижней его трети – неприятно выглядящая трубчатая конструкция: блок ликвидации выделений. Если не считать змеящихся по полу трубок и кабелей, а также большого глухого ящика на роликах, больше в комнате ничего не имелось.

– Фиксирующее ложе – основное место, где дети проводили большую часть времени, – орк ткнул пальцем в кушетку. – На нем можно видеть захваты для рук, ног и тела, фиксирующие туловище в практически неподвижном состоянии. Впрочем, почти все время в камерах дети, накачанные лекарствами, проводили без сознания. Кормление осуществлялось жидкой пищей по вводимой через нос трубке, отходы жизнедеятельности из тела отводились санитарным блоком. Вон там, – он показал на ящик, – так называемый "саркофаг", в котором детей возили из камеры в лаборатории и обратно. И камера, и "саркофаг" оборудованы блокираторами, действующими в непрерывном режиме и не позволяющими подопытным проявить свои особые способности за пределами лабораторий. В целом оснащение камер соответствует тюрьме строгого режима для особо опасных преступников с психическими отклонениями. Напоминаю, что международная Конвенция о защите прав детей строго запрещает применять подобные меры содержания к лицам моложе шестнадцати лет из-за высокого риска нанесения непоправимого ущерба психике и здоровью развивающегося организма.

– То есть детей содержали как особо опасных преступников? – встрял Вай. – А могли применять какие-то другие меры?

– Разумеется, – сухо сказал орк. – Они всего лишь малолетние дети, а не кровожадные бандиты. В специальных детских домах вполне обходятся стандартными нашейными блокираторами, да и те используются только в экстренных случаях. В остальном девиантов содержат, как обычных детей. Но то, что произошло здесь, выходит за всяческие рамки. А теперь пройдемте в лаборатории – я продемонстрирую пыточные аппараты, которые здесь почему-то считались исследовательскими стендами…

Торрик Ваба бросил озабоченный взгляд на окно, выводившее картинку с главного объектива. Из-за тряски фургона контроль-панель мелко дрожала, так что разобрать, с каким качеством идет картинка с главного объектива, было почти невозможно. Наверняка оптоэлектронный стабилизатор компенсирует тряску, но все же лучше, когда можно проверить самостоятельно. Ладно, все равно картинка в прямой эфир не идет, так что в студии монтажный компьютер поправит.

Он сделал щиток прозрачным и повернул голову, всматриваясь в окрестности. Странно. Преследуемый медицинский фургон, блистая оранжевыми боками в двух десятках саженей впереди, несся по крутой улочке, петляющей между двух– и трехэтажными домами в старой части города. Торрик не считал себя великим знатоком окрестностей, но, как ему помнилось, очень скоро они должны оказаться на глухой окраине в окрестностях обрывистых склонов Глиняной горы. Там нет никаких госпиталей, там нет загородного шоссе. Там нет вообще ничего, кроме древних домов, половина которых давно заброшена хозяевами. Куда этот шарабан летит на всех парах? Надеюсь, мы сели на хвост фургону с эвакуируемым, а не пустому. А то окажется сейчас, что его водила просто решил воспользоваться отсутствием работы и сгонять домой пообедать… Во имя Назины, почему фургоны разделились? Почему не отправились в свою больницу – или куда там еще? – все вместе? Так от преследования уходят, а не больных доставляют!

Улица впереди в очередной раз вильнула. Взвизгнув тормозами, но не снизив скорость, оранжевый фургон вписался в поворот, тут же скрывшись за деревьями, окружающими потрепанный трехэтажный дом с высокой крышей. Торрик ругнулся. Чтоб этому Ваю ногу сломать на ровном месте! Он, Торрик, оператор, а не частный детектив и не полицейский, чтобы в автогонках участвовать!

Фургон телестудии, в свою очередь взвизгнув тормозами и опасно накренившись, миновал крутой поворот – и оператор задохнулся, когда от внезапного торможения ремень безопасности вдавил ему в грудь коробку системного блока видеокамеры. Он открыл рот, чтобы высказать водителю все, что о нем думает, но так и замер с открытым ртом.

Фургон прошел юзом несколько саженей и замер на месте. После поворота залитая полуденным солнцем улица шла между глухими оградами домов по прямой по крайней мере полверсты.

И на всем ее протяжении не просматривалось ни одного автомобиля.

Карина молча шагала рядом с Дзинтоном, чувствуя босыми ногами теплый асфальт дорожки. Сандалии она скинула, когда они миновали последний дом и вошли в рощу. Она помахивала ими в воздухе, снова и снова вспоминая, что случилось за сегодняшнее такое короткое и одновременно такое длинное утро.

Институт закрыт! Директор Джой арестован! В Ассамблее скандал! И папа сказал, что все передают по телевизору! С момента побега она много раз мысленно расправлялась со злыми учеными, крушила здание Института тяжелыми танками, бомбила с самолетов и вообще уничтожала его самыми разными способами. Но так… так, наверное, даже лучше. Теперь все узнают, чем на самом деле занимались в проклятом Институте. И теперь их всех арестуют, и они горько пожалеют, что издевались над ней – и другими.

Другими? Она потеребила Дзинтона за рубашку.

– Папа, – робко спросила она, – а куда всех увезли из Института? Ну, я хочу сказать, девиантов вроде меня?

– В разные места, – рассеянно откликнулся Дзинтон, тоже погруженный в свои мысли. – У Камилла по миру разбросано пять базовых лагерей, он распределит по три-четыре человека в лагерь. У него хорошие воспитатели, не чета мне, так что благоприятный прогноз реабилитации… Извини. Я хотел сказать, что их станут лечить.

– У Камилла? – недоуменно переспросила Карина. – А он кто?

Дзинтон не ответил. Девочка заглянула ему в лицо, и ей стало немного страшно. Взгляд папы казался полностью отсутствующим, словно его здесь и не было. Что с ним? Он расстроился из-за чего-то? Но ведь все так хорошо прошло!

– Папа? – неуверенно спросила она.

– Ох, извини, – встрепенулся Дзинтон. – Я немного… м-м, задумался. Каричка, давай поговорим чуть позже, хорошо? Сейчас я перегружен, так что не могу отвечать адекватно.

Он снова замолчал и уставился прямо перед собой. Карина недоуменно хмыкнула. Перегружен? Ну ладно, пусть. До дома осталось совсем немного.

66
{"b":"103149","o":1}