ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Анжелика едва не вскрикнула. Эхо какого-то мерзкого голоса зашептало возле ее уха: «Я научилась ненавидеть море, потому что вы любили его, и птиц, потому что вы находили прекрасным их полет, когда они тысячами пролетали облаком, затеняющим солнце!..» Ведьма!.. Лишь дьявольскому отродью дано было найти такую интонацию, коснуться столь живого воспоминания.

У Анжелики, тщетно сопротивлявшейся этому голосу, сохранялось все же неясное предчувствие того, что дьяволица, даже умершая и погребенная, не произнесла своего последнего слова. Ведь яростная ненависть способна осуществить свою месть даже с того света. Она была очень искусной, эта женщина, посланная иезуитом, чтобы уничтожить их.

Внезапно вновь воссиял свет. Птицы расселись вдали, живыми снежными складками покрывая скалы. Их крики сделались менее пронзительными, звучали более приглушенно, и слышна стала перекличка тюленей, уплывавших стаей в открытое море. Начинался прилив.

Анжелика жалела о том, что отослала Куасси-Ба, заверив его в своем хорошем самочувствии, не требующем безотлагательного возвращения Жоффрея.

Не найдя слуги миссис Кранмер, она задалась вопросом, куда подевались ее собственные слуги… И куда пропала юная Северина Берн, которую она взяла с собою, чтобы показать ей мир, менее суровый и более напоминающий европейскую цивилизацию, чем поселения пионеров Голдсборо? Славная шестнадцатилетняя Северина вполне заслужила прогулку по такому оживленному городу, как Нью-Йорк, знакомство с Бостоном и Салемом после трехлетнего самоотверженного труда на дикой земле, где, когда она высадилась со своей семьей, прибывшей из Ла-Рошели, не было ничего, кроме деревянного форта и двух-трех лачуг. Во время этого морского путешествия вдоль побережья Новой Англии Северина составляла для Анжелики приятное женское общество. Они возобновили знакомство, упрочив почти семейные узы привязанности, которые соединяли их с той поры, как Анжелика гостила у Бернов во время своего пребывания в Ла-Рошели.

Северина опекала также Онорину на борту корабля и на стоянках. Они долго не решались взять с собой свою малышку дочь, которой, быть может, лучше было остаться в мирном и покойном доме в Вапассу или в Голдсборо, окруженной заботой и вниманием, как это делалось раньше, когда они отправлялись в короткие летние путешествия.

Однако на сей раз Онорина обнаружила явное беспокойство, узнав о намерении Анжелики удалиться в «компании» будущего братца или сестренки. Во всяком случае, именно в этом смысле Жоффрей де Пейрак интерпретировал ее мысли, которые несколько раз были высказаны ею под сурдинку. Порой Онорина выкладывала все, что она думает по тому или иному вопросу, но чаще о многом умалчивала. Поэтому следовало быть внимательным вдвойне.

Она приняла дружбу Северины и обрадовалась предстоящему путешествию.

Сегодняшним утром они должны были отправиться вместе на прогулку; ведь предстояло столько всего увидеть и в порту, и в городе с его складами, магазинами и лавками, заваленными товарами.

Анжелике почудилось, что она слышит голоса. Выглянув из окна, она в самом деле увидела на углу улицы Северину, ведущую за руку ее дочь. Их сопровождал высокий молодой человек, одетый по здешней пуританской моде в черное, ноги которого были, однако, обуты в сапоги с отворотами, а голову покрывала не лишенная элегантности широкополая шляпа с пером. Они о чем-то оживленно говорили и, как показалось Анжелике, на французском языке, который нечасто можно было услышать в Салеме.

Глава 4

Внизу хлопнула дверь, и раздался голос Северины:

— Госпожа Анжелика! Мне сказали, что вы остановились у леди Кранмер, и я привела к вам француза, вашего земляка, который утверждает, что знаком с вами.

Заинтригованная Анжелика вышла на площадку. В вестибюле было полутемно, и она не смогла ясно различить черты лица вновь прибывшего. Молодой человек снял шляпу и обратил к ней длинное, угловатое и бледное лицо, которое она не узнавала, но которое будило в ней смутные воспоминания. Увидев ее, он воскликнул;

— О! Мадам дю Плесси Бельер, так это вы! Я не мог этому поверить, несмотря на полученные сведения и проведенные мною розыски, подтверждавшие ваше пребывание в Америке.

В два прыжка он одолел лестницу и, опустившись перед ней на колено, с горячностью поцеловал ей руку.

Анжелика пребывала в замешательстве. Кто же этот молодой человек, обращавшийся к ней по имени, которое она некогда носила в Версале, занимая там почетное место среди знатнейших придворных дам?

Он встал с колена. Высокий, худой, нескладный, он был выше ее на целую голову.

— Неужели вы меня не узнаете? Меня зовут Натаниэль де Рамбург, — и так как она все еще колебалась, — ваши владения соседствовали с вашими в Пуату. В детстве я играл и проказничал с вашим сыном Флоримоном, и с ним осуществил сумасшедшую затею, уехав в Америку — О! Теперь вспоминаю, — тут же отозвалась она. — Какая встреча, мой бедный мальчик!

Имена, знакомые слова слились в едином полузабытом образе, чтобы вспыхнуть затем в отзвуке галопа пары лошадей, мчавшихся сквозь листву парка дю Плесси, услышанного ею тревожной глухой ночью.

Она покачнулась и села.

— Натанаэль! Ну, конечно же! Узнаю!.. Садись же. Она мгновенно освоила это обращение на «ты», к которому прибегала, общаясь с бледным подростком, уже тогда «длинным, как день без завтрака», по выражению Барба, и который вечно увязывался за двумя ее отпрысками, Флоримоном и Кантором, когда они жили в Плесси. Они называли его своим «хвостиком», нередко докучавшим им, которого они отваживали, подвергали бесконечным унижениям, гнали от себя, чтобы затем милостиво позволить возвратиться, как только речь заходила о снаряжении какой-нибудь военной экспедиции или организации заговора против «взрослых».

Поместье Рамбургов в самом деле граничило с имением дю Плесси. Они принадлежали к очень древнему роду, примкнувшему к Реформации во время первых проповедей Кальвина. Гугеноты на протяжении трех поколений, разорившиеся, многодетные — Натаниэль был старшим из восьми или десяти детей, — пылко религиозные, они обладали всем, чтобы навлечь на себя несчастья, гонения, трагедию. В то последнее лето, проведенное ею в Плесси, Флоримон и Натаниэль часто виделись друг с другом, без устали играя в заговорщиков.

— Он был таким красноречивым, этот Флоримон, — вспоминал со смехом молодой человек, — таким выдумщиком и таким уверенным в себе, что я неудержимо тянулся к нему!

Анжелика вновь опустилась в кресло с высокой спинкой. Ей требовалась минута передышки, чтобы переварить эту новость.

— Дорогая, — обратилась она к Северине, обеспокоенной ее состоянием, завари, пожалуйста, пассифлору и принеси мне чашку этого настоя. Мешочек с травой лежит в моей аптечке.

Подогнув под себя длинные ноги, посетитель расположился на обтянутом ковровой тканью «квадрате» — разновидности набитой конским волосом банкетки, которыми щедро меблировали жилища. Анжелика не могла прийти в себя от удивления, видя его перед собой. Этот призрак! Более того, оставшийся в живых!

Встретившийся с ней после долгой разлуки, Флоримон ни разу ни словом не обмолвился о своем приятеле; сама же Анжелика, вспоминая о нем, всякий раз давала себе обещание как можно подробнее расспросить сына о его попутчике.

Но потом забывала, неизвестно почему полагая, что юные искатели приключений расстались друг с другом до отплытия.

И вот он в Америке. Что произошло с ним за эти годы, если не считать того, что он вытянулся до неприличия?

Наблюдая за ним, Анжелика отметила, что он был привлекательнее своего отца, бедного Исаака Рамбурга, такого же худого и высокого, однако широкогрудого, который умер, отчаянно дуя в рог на верхней площадке донжона, тщетно взывая о помощи себе, гугеноту, покинутому в сердце собственной провинции, оставленному на растерзание королевским драгунам, «этим обутым в сапоги миссионерам».

В ее ушах до сих пор звучали взлетающие над лесом призывы охотничьего рога, в то время как первые языки пламени вырывались из окон горящего замка Рамбургов.

7
{"b":"10324","o":1}