ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Все, кто жил здесь, отличались терпеливым, ровным и жизнерадостным характером; люди здесь как бы вырастали, будто задавшись целью показать себя с лучшей стороны. Конечно, все они были разные, но каждый заслуживал уважения, и до сих пор здесь не появилось ни одной Бертиль Мерсело, «чтобы лить уксус в соус».

На исходе зимы, тяжко испытывающей людей, побуждая их к нетерпимости и склокам, не только все остались живы, но почувствовали себя еще более сплоченными, еще более выросло их взаимное уважение.

В Вапассу люди жили на свободной земле. Каждый был уверен, что с его мнением будут считаться, и такая терпимость никому не была в тягость.

Стараясь не задеть чувства и убеждения своего ближнего, все старались как можно сдержаннее и скромнее исполнять предписанные своей религией обряды.

Местные католики избрали для отправления службы довольно пожилого дьякона, и тот, прежде чем приступить к строительству часовни, обсудил этот вопрос с реформатами, дабы их слух как можно меньше тревожили гимны и проповеди католической литургии.

Но реформатам из Вапассу и не такое приходилось переживать. В маленьком форте во время первой зимовки они теснились в одной комнате с иезуитом отцом Массера, который служил мессу каждое утро!

Эльвира, племянница Йонасов, гугентов из Ла-Рошели, вышла замуж за католика Гектора Малапрада. Они оба сочли, что разная вера не может служить препятствием для их чудесной любви, ибо они принадлежали к католической и протестантской религии скорее по рождению, нежели по убеждению — и они заключили брак перед Богом и людьми, вписав свои имена в официальный регистр супружеских пар Вапассу, в присутствии графа де Пейрака, признанного всеми вождя и властителя форта, а также получив благословение (Эльвира — от господина Йонаса, Гектор — от отца Массера) во время службы, которую они слушали, стоя рука об руку на пороге.

Таково было умонастроение людей в Вапассу.

И царившая здесь свобода совести ничем не была омрачена. Люди разных вероисповеданий с одинаковым рвением трудились во имя Господа, ибо каждый день они отвоевывали клочок языческой земли, спасая его от дикости, и созидали для невинных детей своих такое место, где им ну будет грозить произвол, где не будут они — еще до своего рождения — обречены на тюрьму или изгнание.

На общем совете было решено, что в каждом крыле главного здания будет отведено по комнате для католиков и реформаторов: в одной будут служить мессу, а в другой — собираться для совместной молитвы и пения псалмов под руководством господина Йонаса, в котором все протестанты Вапассу единодушно признали своего духовного вождя.

Благочестие, демонстрируемое представителями обеих религий, не только не отдаляло их друг от друга, но, напротив, действовало самым успокоительным образом. Большинство приехавших сюда людей сильно натерпелось от сектантской нетерпимости и изуверского фанатизма, но это не означало, что они не желали строжайшего соблюдения обрядов.

Вдали от взглядов тех, кто мог бы их принудить к жесткому противостоянию, они по взаимному молчаливому согласию проявляли снисходительность и благодушие.

И когда в большой общей зале, куда все собирались зимой после окончания работы, сидевший у очага мэтр Йонас открывал Библию, не кто иной, как итальянец Поргани, ревностный непреклонный католик, частенько просил его почитать вслух и слушал с видимым удовольствием, попыхивая своей длинной трубкой.

В этом году в Вапассу должен был появиться пастор. Он был племянником господина Бокера, также священнослужителя; ему было около тридцати лет, но он уже овдовел, оставшись с десятилетним сыном. Родом из западной Франции, из Они или Вандеи, он потерял жену во время «войны за отречение», совершенно опустошившей эти гугенотские земли: драгуны короля, «миссионеры в сапогах», изнасиловали несчастную женщину, а потом бросили ее в колодец… Сам молодой пастор укрылся с сыном в Ла-Рошели, а затем вместе с дядей, пастором Бокером, его дочерью Абигаль и мужем кузины Габриелем Берном бежал в Америку…

В Голдсборо он долго не снимал траур, но затем женился на одной из миловидных дочерей мадам Карер. Молодая пара решила начать новую жизнь, став пионерами.

В Вапассу уже была настоящая осень. Улетели аисты, утки, белые гуси, казарки, осенив небо своими крестами из черных точек.

Пчелы расположили свои гнезда на верхних ветках деревьев — верный знак, что предстоит холодная зима.

Мадам Йонас поспешила показать Анжелике, сколько удалось собрать припасов на зиму: все, кто мог, занимались сбором плодов в лесу и работали на огородах и в поле.

Удалось набрать много лесной ягоды, диких вишен, карликовых груш, орехов, желудей, а также различных грибов; все это сушилось теперь на тонких прочных нитях, подвешенных в виде четок к балкам на потолке.

В случае, если этого окажется недостаточно и людям будет угрожать голод, можно отварить в соленой воде корни, также предусмотрительно засушенные и заготовленные на зиму.

Сейчас все занимались засолкой капусты. Несколько бочек уже было готово, но, чтобы закончить, не хватало соли, которую обещали доставить в ближайшее время. Тогда можно будет переносить бочки в погреб. В холодном климате капуста была необходима — считалось, что она предохраняет от цинги.

На чердаке устроили «дровницу», как говорила мадам Йонас, родившаяся в Они; дрова спускали сверху в специальных корзинах, прикрепленных к шкивам, — это был неприкосновенный запас на случай пурги, когда нельзя будет и нос высунуть наружу.

Урожай на полях был пока еще очень скромным. Удалось собрать немного ржи, овса для лошадей, на огородах — капусту, брюкву, репу, тыкву, морковь. Но в основном земледельцы Вапассу были заняты осушением пастбищ. Для коров было необходимо запасти достаточно сена, и венцом всех этих усилий был кувшин молока, который каждое утро появлялся на столе у семейных пар с детьми.

И как приятно было слышать доносящийся издалека монотонный стук двух маслобоек, сбивающих это молоко в большие куски бледно-желтого масла, изумительного душистого масла, пахнущего всеми цветами Вапассу.

Сильная Иоланда охотно вызвалась встать на подмену при маслобойке, работа на которой требует и крепких мышц, и терпения.

Мужчины и юноши уже вернулись с последней охоты; каждый год они завершали сезон вместе с индейцами-металлаками. Теперь предстояло разделать, разрубить и закоптить принесенные туши, а затем начнется последний пир, который будет продолжаться, пока индейцы не начнут маленькими группами уходить к своим зимним жилищам.

Вождем их был тот самый Мопунтук, который научил Анжелику ценить вкус местной родниковой воды. Ware! Ware! Вода! Вода! — повторял он по-алгонкински, увлекая ее за собой все дальше и дальше. А еще он говорил:

«Пища, это для тела… Для души нужна вода!»

Пировать сели на холме, рядом с огромными деревянными чанами, выдолбленными в стволах деревьев, где северные индейцы варили в кипящей воде маис, пока белые не привезли железные и чугунные котлы.

В те времена деревни лепились поближе к этим вечным и неизменным резервуарам, куда наливали воду и доводили ее до кипения, бросая раскаленные камни. Вероятно, тогда эти северные племена вели более оседлый образ жизни; зато теперь было легко стронуться с места, закинув за спину драгоценные котлы.

На углях запекались большие куски тыквы ярко-розового, цвета. В одном из чанов, выдолбленном предками, варилась фасоль, в другом — куски лосиного мяса.

Сагамору Мопунтуку были преподнесены жировые орешки из внутренностей лося, еще пахнущие кишками, — это было изысканное лакомство и незаменимое средство, чтобы сохранить силы во время долгих переходов, когда приходится нести на себе тяжелый груз. Столь же почетным было и другое блюдо, приготовленное для вождя, — ноги лося, запеченные на вертеле до появления золотистой корочки и обильно политый кислым соком лесных ягод. И, конечно, никакой соли, чтобы угодить индейцам.

Для тех, кто предпочитал более нежное мясо, на вертелах жарили гусей и уток. От них шел восхитительный запах, смешивающийся с запахом дыма, поднимающегося из хижины дровосеков на вершине соседнего холма, — там заготавливали на зиму древесный уголь.

77
{"b":"10324","o":1}