ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Да-а… — протянул Кроум. — Серьезное предложение… И давно вам в голову пришла эта идея?

— Практически сразу, как только Озерс продемонстрировал нам возможности своего изобретения. Если вас интересует календарный срок — примерно около двух недель.

Самоуверенность, с которой молодой человек рассуждал о переустройстве мира, начала уже раздражать Кроума, к тому же ему не давала покоя какая-то постоянно ускользающая мысль, отчего в душе предводителя шевелилась безотчетная тревога. Раздражение добавляли глаза дочери, с восторгом смотревшие на Колпика Сетроума. Нет. Ситуация Кроума явно не радовала.

Глава 4

ВЕСНА 1978 ГОДА. МИШКИНА «ДУРМАШИНА»

Следующие важные для меня события произошли весной 1978 года. За прошедшие два с половиной года в жизни моей мало что изменилось. Я имею в виду — внешне, а внутренне… Я понял, что любовь — это тяжелая и изнурительная болезнь, от которой нет лекарства; я понял, что один старый друг (я, конечно же, имею в виду Мишку) стоит куда как дороже десяти новых; я понял, какое это счастье — иметь отца.

Мне заменил отца Куб. Поначалу наши с ним отношения были сложны и малопредсказуемы. Думаю, во-первых, это из-за разницы в возрасте: Куб родился в 1919 году — то есть был чуть ли не современником допотопного Ноя. А во-вторых, Куб оказался весьма вспыльчивым человеком. Я и сам вспыльчив и поэтому обижался, не в силах и не в состоянии нагрубить ему в ответ. Тем не менее мало-помалу наши отношения стабилизировались, приняв приемлемые для меня формы. Наконец, когда я стал видеть в Кубе просто пожилого и вовсе не всемогущего человека, вдобавок еще и одинокого, все вообще встало с головы на ноги.

Мне было легко с Кубом, я старался ему помогать по хозяйству, мне же не трудно, тем более что жил Куб в частном домишке дореволюционной постройки. Даже не во всем доме, а только в его половине. Дом стоял, не выделяясь, среди таких же построек, утопая летом в зелени, на крутой, спускающейся вниз по склону мамайского оврага немощеной улочке. К дому прилагались, вернее принадлежали Кубу, две сотки земли, используемой им как огород. Крошечный дворик от огорода отделялся небольшим сарайчиком. Во дворик выходила деревянная, без прикрас, верандочка, на которой летними вечерами Куб любил посидеть с книжкой. С верандочки дверь вела в дом, который состоял из тамбура — он же прихожая, — крохотного чуланчика с погребом и двух жилых комнат, разделенных перегородкой с печкой. На этой забытой Богом и администрацией города улочке дома не были газифицированы, поэтому печку Куб топил дровами и углем, находя в процессе растопки особое, я подозреваю, только ему одному понятное удовольствие. Впрочем, тепло дом держал сносно, и я не помню, чтобы у Куба зимой было холодно. Мебель в доме мне тоже казалась ровесницей Куба, особенно диван, выцветший и скрипучий, с круглыми валиками вместо подлокотников. Впрочем, если не обращать внимания на скрип, на нем было очень уютно. Но хватит ностальгии… Одним словом, хоть и маленькое было у Куба хозяйство, но рук требовало ежедневно. Да хотя бы воды принести. Сначала я стеснялся предлагать помощь, потом втянулся и во многом Куба от домашних забот освободил. Бывать у Куба мне очень нравилось.

Попутно я сделал открытие: оказывается, у Куба был роман с нашей англичанкой, то есть преподавателем английского языка Ларисой Григорьевной Самохой. Помню, меня это поразило своей кажущейся нелепостью — пожилые люди, а… Впрочем, я скоро привык, но все равно никак не мог представить их целующимися.

Сказать по правде, я и себя целующимся представить не мог. Особенно с Галкой. Я, во-первых, этого не умел, хотя и желал страстно, а во-вторых, как-то незаметно, но очень быстро она в моих глазах из обыкновенной девчонки вдруг перешла в сонм олимпийских богинь, до которых не то что грешными руками, мыслями дотрагиваться страшно. Наверное, не каждый сможет меня понять, но тут уж что было, то было. Я Галку боготворил. Единственное, что я себе позволял, — это пялиться на нее во время уроков, да и то с опаской, так как однажды в голову ко мне пришла страшная мысль: вдруг своим вниманием к ней я укажу остальным ребятам и они это поймут, что Галка — самая красивая в мире девчонка. Да не дай Бог! Вон их сколько — здоровенных красивых детин, на фоне которых я выгляжу не привлекательней таракана. А девчат они сколько перепортили?!

Нет! Такие мысли меня здорово пугали. Ну хотя бы я целоваться еще умел… А где научишься? Я совершенно этого не хотел делать с кем-нибудь, кроме Галки. И я молчал в тряпочку. В последний год, правда, во мне заговорили и более откровенные желания: чувствовалось, и повзрослел я, и все ближе становился порог, после которого начиналась самостоятельная жизнь, когда я смогу принимать решения сам, а не по указке мамы, и, наверное, тогда я смогу рассказать Галке, что совершенно не представляю своей жизни без нее, и, может быть, она согласится стать моей женой…

Когда я впервые позволил себе мысли о браке, вот тогда я заметил, что смотрю теперь на Галку не как на Снежную королеву или Полярную звезду, а как на… В общем, мечта стала обретать контуры реальности, надо было только дождаться… ну и постараться как-то избежать «перехватчиков». Но на мою беду, где-то в начале второго курса Галкин отец выиграл в спортлото прямо-таки астрономическую сумму, что-то около 50000 рублей, они купили «Волгу», а Галка стала одеваться как кинозвезда. Ни внешне, ни внутренне она не изменилась, но, хоть и говорят, что в СССР все равны, лично меня этот невесть откуда взявшийся имущественный барьер прямо-таки отбросил от внезапно разбогатевшей Галки куда-то на задворки. Вот такое незавидное положение было у меня на личном фронте.

Ну а с Мишкой все было нормально. Правда, его мечта стать бойцом невидимого фронта еще усилилась. Во имя нее Мишка еще весной 1976 года — уж не знаю, какими путями и по чьей протекции, — вступил в не то совершенно подпольную, не то полулегальную секцию карате, скитавшуюся из подвала в подвал, усиленно занимался в ней, делая какие-то успехи. Я потому и не рассказываю так конкретно, что Мишка совершенно изменился: стал до предела вежлив, обходителен и таинствен, как сфинкс. Наряду с таинственностью он оброс мускулами, стал твердый как камень, и походка его обрела кошачью грацию. Поэтому, когда в марте 1978 года мне сказали, что Мишка, поскользнувшись на льду, упал и сломал ногу, я не поверил. При его тренированности и каратистской подготовке это было просто невозможно. Я, естественно, тут же побежал к нему в больницу. Он лежал там в классической позе с привязанной чуть ли не к потолку ногой и с огромными чугунными противовесами. На все мои вопросы, как это произошло, он отвечал знаменитой фразой: мол, шел, упал, потерял сознание, очнулся — гипс, открытый перелом. Этим ответом он довел меня до бешенства и рассказал правду только тогда, когда я был готов переломать ему и вторую ногу. Оказывается, Мишка хотел применить какой-то новый прием в поединке, но поскольку сам он об этом приеме слышал как о чисто теоретическом, причем от человека, который сам его не применял, то допустил какую-то грубую ошибку, получив при этом твердый удар пяткой в берцовую кость повыше колена. Мишкин противник сам не ожидал, что его удар получится настолько эффективным, и… Одним словом, гуру — так Мишка называл тренера — распорядился, чтобы Мишкин противник до полного Мишкиного выздоровления в секции не появлялся, а всеми силами способствовал этому выздоровлению. Причем делать он это должен был через астрал, чем и сам гуру собирался время от времени заниматься.

Если бы не мои занятия с Кубом, я, наверное, по крайней мере удивился бы: астрал, ментальность… Но дело в том, что Куб и сам на этом был помешан и меня почти убедил в существовании Бога и разной мистики. Нет, математикой мы тоже занимались. Куб растолковал мне основные понятия, на которых зиждется применение тех или иных приемов или подходов к решению почти всех задач в элементарной и даже высшей математике. И когда все это дошло до меня, я, во всяком случае, с математикой в объеме преподаваемого в техникуме курса стал справляться как с семечками. Но дело в том, что у Куба была еще собственная религия, которая существенным образом отличалась от православной, но объясняла существование Бога и потусторонних высших сил гораздо более реалистично, нежели Библия. Кроме того, в свете кубовской религии становились понятными и вполне объяснимыми некоторые обещания и пожелания самого Иисуса Христа. Впрочем, выполняя посмертную просьбу Куба, я ниже хочу поместить его рукопись, она многое прояснит, да и вообще, документ этот не только полезен и занимателен — возможно, он окажется для некоторых заветным ключом к личному счастью.

6
{"b":"103258","o":1}