ЛитМир - Электронная Библиотека

Его спасла воспитательница. Мудрость ее решения была достойна царя

Соломона: она сделала так, чтобы мы всегда и везде с этим мальчиком были вместе. Наши кроватки на тихом часе отныне стояли рядом, мы вместе ели и за руки ходили на прогулки. Но для нее было важно, что мы за одним столом сидим на занятиях, где нас учили считать.

Мальчику это давалось тяжело, мне – раз плюнуть. Я видела его затруднения, как он сопел от напряжения, осознавая меняющееся количество палочек в кучках. Я испытывала раздражение и брезгливость, и неожиданно для себя стала его учить.

Из моих рук ушел козырь, и я сама, не заметив, его отпустила. Когда осознала, было поздно. Я стыдилась того, что случилось, того, что сижу с ним, стала его избегать. Дружбы не появилось меж нами, но во мне укоренилось чувство ответственности: этот мальчик попал ко мне на плечи, и, как бы я к нему не относилась, вынуждена была его нести.

И вот теперь могу поклясться, что он, тот самый мальчик, глянул на меня глазами Сереги. И чувство то же самое: взвалила – неси. Мне бы повернуться и уйти, пусть топает в город и ездит себе на такси, но, черт побери, мы теперь за одним столом, приятель, и вместе разбираем с тобою палочки!

– Сережа, посмотри: в машинах – люди, – говорю тихо. – Все это – хорошие люди. Их надо любить. От них сейчас зависит, будем ли мы дома к вечеру.

– Я ведь их не знаю, Мелкая…

– Ну и что! А ты все равно всех, всех их люби!

Дорога, дорога, помоги и мне делать то же: любить того, кого любить невозможно, прощать того, кого хочешь побить.

Наш путь стал резиной. Наш путь стал скалой, отвесной стеной, на которую мы забирались, по метру втаскивая себя за волосы. “Длинных” машин не было вовсе, нас подбирали попутки километров по десять.

Перемещались между точками, перекрестками, верстовыми столбами.

Погода тоже не радовала. Под Казанью, уже переехав Волгу, попали в такой ураган, что не могли стоять. Пришлось уходить от ветра, он дул в спину, и мы почти бежали, пока не спустились с холма, где было тише, но не было машин.

Я была угрюмая и молчала. На Граново “Улыбнись!” не могла даже скривиться. Во мне копилось бешенство от невезения и бессилия.

Уныние тлело во мне.

– Ты какая-то особенно напряженная, – сказал Гран. – Погода не нравится?

– Я тут выросла недалеко, – почему-то ответила я. – Вот недавно поворот к моему городу прошли. И по этой дороге мой брат часто ездит. В Москву, за товаром. У него “Газель”.

– Ты боишься встретить его?

– Н-нет. – Я задумалась. – Не боюсь. Я знаю, что он не остановит.

Мой брат не из тех, кто берет.

– Ты знаешь, наша дорога скоро закончится, – сказал Гран после паузы. – Если трасса не улыбается двоим, вернее всего каждому самому нести свою судьбу. Как ты смотришь теперь на то, чтобы нам разделиться?

Я промолчала и отвела глаза.

Под дождем, мокрых, нас никто не брал. Остановился наконец здоровый

MAN. В его кабине разрешено ехать только вдвоем, меня положили на полку, велели пригибаться, если появятся менты.

Вел машину литовец. По-русски он говорил с акцентом, но ему это очень нравилось. Он рассказывал, как хорошо ходить в рейс в Россию, платят гораздо больше, чем в Европе, потому многие, как он, любят сейчас сюда ездить. В Гране проснулись воспоминания детства, он стал рассказывать, как ездил в Литву, когда был маленьким, и как ему там нравилось. Разговор их стал доверительный, мне хотелось тоже что-то вставить со своей полки, я вспомнила, что и мои родители жили когда-то в Литве, но потом сообразила, что отец служил там офицером и учил солдат пускать ракеты. Решила молчать.

В кабине было тепло, я видела дорогу сверху, она наплывала на меня лентой, как будто проходила сквозь меня, унося с каждым километром частичку меня, и я чувствовала, что смертельно от этого устала.

Постоянное, постоянное движение без остановок, смена лиц, мест, а их так много, и мест, и лиц, и в чем же тут смысл, в чем же цель – сегодня еду туда, завтра – оттуда, а где же то, куда я в итоге приду?

В одной кафешке к нам с традиционными вопросами подсели дальнобойщики. Они спрашивали, зачем нам это нужно, в чем удовольствие и что нам это дает. Мы отвечали так же, как в каждой машине, где задавали нам этот вопрос: что интересно видеть новые места и людей, а Гран добавил, что нравится само движение.

– Ну и шли бы дальнобойщиками работать, раз кататься любите, – ответили они нам. Это были молодые, большущие парни, они приехали на автобане, а про автобан на трассе известно, что они никогда никого к себе не берут.

– Но ведь это совсем другое, – сказал Гран спокойно, и я с ним согласилась.

– Чудной вы народ, – отвечали они. – Нам хоть деньги платят. А без денег хрен бы я на трассу вышел.

– Это нормально, что они нас не понимают, – сказал потом Гран. – Мы с ними на разных полюсах. Но, заметь, и мы, и они на одной дороге; мы и они вместе и есть дорога. Ты понимаешь теперь, почему надо любить всех?

Он улыбался все шире и выглядел счастливым. Ему явно что-то открывалось, но в тот миг не было ничего тоскливей меня. Противный этот вопрос зачем, легко способный все обесценить, вставал в моих глазах над миром, и совершенно неясно становилось, как в нем жить.

Пыталась представить себе, как и чем живут люди, и не могла понять.

Все те ценности, что там, в городах, известны, за два месяца трассы потеряли для меня смысл. Заглядывая туда, я видела, как все эти ценности легко выстраиваются в цепочку и объясняют одно другим, я пыталась это проследить: может быть, где-то появится то, ради чего

действительно стоит жить, но теряла концы. Учеба – к работе, работа – к деньгам, деньги – к благополучию, семья – к детям, дети…

Где конечная цель? Я же теперь знала, что можно жить без денег, без дома, без запасов, главное – излучать радость и быть хорошими людьми. Но, оборачиваясь к миру, я видела, что в нем все устроено иначе, и мне хотелось встать перед всем миром, закрыть глаза и сказать громко: “Стоп!” – чтобы все остановились, а потом задать один-единственный вопрос: зачем?

Прошло уже много времени, и, хотя я не знаю еще твердо ответа на этот вопрос, мне кажется, что порой приближаюсь к его разгадке: вдруг будто что-то открывается во мне, все становится кристально ясно, и больше никаких вопросов, и тогда вспоминается улыбка Грана в той кафешке на трассе и его слова: “Мы и они вместе и есть дорога, теперь ты понимаешь, почему любишь всех?”.

Впервые это случилось поздней осенью, гораздо позже нашего с Серегой приключения. Он уже съехал, а Сонька Мугинштейн еще изредка являлась за оставшимися вещами. И вот, придя однажды, она неожиданно пригласила меня на свой концерт.

Мы будем выступать трио, – сказала она. – Приходи, если тебе интересно.

Я удивилась – и мне стало интересно: в жизни нашей на Якиманке не бывало такого, чтобы Сонька звала кого-либо на свои выступления. Но жизнь эта кончилась, и все успело порасти быльем. Теперь такое стало возможным, и я согласилась.

Концерт проходил на квартире. Я получила бумажку с адресом и именем хозяина. Его звали Вульф Маркович, и я зубрила это имя, пока шла к нему по Ленинградскому проспекту.

Пришла; попала в подъезд с огромными лестничными пролетами, двери узкие и высокие – перспективу такого подъезда ввысь видел герой

Баталова в “Летят журавли” – и у меня тоже закружилась голова, когда глянула. Нужная мне дверь была уже открыта, и Вульф Маркович, низенький, крепенький, кудрявый и с улыбкой, ждал меня:

– Проходите, проходите, будьте как дома, не разувайтесь только, ради

Бога, здесь можно.

Он был любезен и архаично вежлив. Других гостей еще не было, и мне сполна досталось его гостеприимства. Я, дитя якиманской антресоли, смутилась и стушевалась. Он провел меня в комнату, указал на огромный поднос с яблоками, велел угощаться. За стенкой репетировали.

– Вы тоже связаны с музыкой? – вкрадчиво интересовался он. Большие темные глаза светились мягко с заросшего кудрявой бородою лица. Тело его было тщедушно – тело уставшего профессора физики, но эти мудрые глаза заворожили и приковали меня.

21
{"b":"103278","o":1}