ЛитМир - Электронная Библиотека

Машины с шелестом проносятся мимо, а до меня начинает долетать знакомый мотив.

– Улыбаешься, смотришь им в глаза и говоришь про себя: “Стоп”, – проговариваю одними губами. – Все просто, сейчас у меня получится.

Ну же, миленькие, помогите нам, я не хочу здесь ночевать.

“По разным странам я бродил, и мой сурок со мною…” – складывается в слова мотив у меня в голове, и я улыбаюсь. Я улыбаюсь и оборачиваюсь к Сереге. Он играет, старается, у него прикрыты глаза, и вижу совершенно другое лицо: счастливое, одухотворенное…

“И весел я и счастлив был, и мой сурок со мною…”

Поворачиваюсь к дороге и чувствую, что вот оно: сейчас люблю все, что вокруг.

Скрежеща покрышками, резко тормозит странная машина, похожая на

“Газель”, но больше и квадратней. Бегу к ней со всех ног, заглядываю в салон и говорю, улыбаясь:

– Подбросьте, пожалуйста.

– А тебе куда?

– Мне до Москвы, но хоть сколько.

– Да садись, – кивает водитель, молодой, приятный парень. В машине играет знакомый рок, и это меня радует. Открываю дверцу и говорю, залезая:

– Сейчас… у меня еще там товарищ.

– Так ты не одна?

– Нет. – Выглядываю в окно. Серега сидит в траве как ни в чем не бывало. Звуки флейты не долетают до меня из-за громкой музыки.

– Так где твой товарищ? Места всем хватит.

Машина и впрямь просторная. Из кабины, между сидений водителя и пассажира, проход в кузов, и там пусто, хоть пляши. Быстро оглядываю полумрак и снова смотрю в окно.

Серега сидит, застыв, и смотрит теперь на машину. Он не трогается с места и будто ничего не понимает. У него снова лицо человека, попавшего не в свою тарелку.

И вдруг я ощущаю огромное желание сказать водителю: “А ладно, поехали”. Пусть сидит, раз он даже не понимает, что наша машина, та самая единственная наша машина, которая только и может быть здесь и сейчас, уже подошла, что дорога уже улыбнулась нам и стоит ответить ей тем же. Пусть остается, он хотел узнать трассу, в одиночестве узнает ее куда как лучше.

– Ну что, поехали? – спрашивает водитель, я смотрю на Серегу и все еще колеблюсь. Потом открываю дверцу и зову его.

Он прибегает, залезает и проходит сразу в кузов. Он так растерян, что даже поздороваться забыл. Машина вздрагивает и едет. Я смотрю в зеркало заднего вида, как, подергиваясь, будто в плохом телевизоре, отдаляется пейзаж. Вот уже и скрылся за поворотом.

– Давайте знакомиться. Теперь нам до ночи вместе быть, – говорит водитель и делает музыку тише. – Меня зовут Саша.

Тихая, темная, зябкая Якиманка. Отходят, отцветают твои дни.

Рома-Джа сидит за роялем и фломастером вырисовывает на куске обоев новые для тебя правила.

– Рома, еще же нет никого. Кто будет это читать?

– Они появятся, Мелкая. Они обязательно появятся.

Я вздыхаю. Рояль тускло поблескивает в электрическом свете лампочки.

– Рома, на нем кто-нибудь играл? – спрашиваю. – Кроме Соньки.

– Мать, я помню, играла. Когда я маленький еще был. Бабушка играла хорошо, только я не застал ее, мне рассказывали. Это ее и был.

Мне хочется спросить еще про них, про его предков, которые некогда занимали эти комнаты, этот дом, но я смолкаю. Тишина Якиманки тушит меня, и я лежу и прислушиваюсь к ее коридорам.

Вот будто прохожу по ним, темным и призрачным; прохожу и вижу: все двери распахнуты, и свет фонарей с улицы косо лежит на черном полу.

Нет ни людей, ни памяти о них; мебель покрыта белыми чехлами; но вот слышу мелодию: грустно и медленно вздыхает наш рояль.

Иду туда, на звуки, к открытой двери в нашу комнату. Там распахнуто окно, рояль выдвинут на середину и блестит, а с его клавиш, призрачно белеющих клавиш, взлетает Кара, садится под потолком на створку окна и кричит, раскачиваясь:

– Это я, Кар-ра, я – последний сон Якиманки.

Вздрагиваю и открываю глаза.

– Что, Мелкая, задремала? – спрашивает Рома. – Правильно, спать уже пора. Сейчас, я свет выключу и тоже лягу.

Он встает и идет к выключателю. На рояле остается исписанный кусок обоев, и я вижу загнувшийся ко мне угол с красными крупными буквами последнего пункта Правил:

“Вы все – любите друг друга.

Пусть радость будет у вас, и каждому рядом с вами -

хорошо”.

г. Люберцы

МАРС – КРАСНАЯ ЗВЕЗДА

Степь, ночь, и мы несёмся.

Мы несёмся в красной круглой машине. Машинка эта – японская дэу с правым рулём, и если я выгляну чуть-чуть из-за водительского кресла, непременно увижу на приборной доске светящийся спидометр – только лучше я не буду этого делать, нет, не буду, да поможет нам бог и все добрые его посланники. И так от скорости чувство такое, будто летишь, и за что-то держаться хочется. Только вот не за что тут держаться.

– А чего ты молчишь, Серёжа? – водитель – Грану. – Давай петь!

О-ой-то-не-вечер-то-не-ве-е-чер! – заводит он такой силы голосом, что меня вжимает в сиденье, и оттуда, как со дна, вижу только клочок чёрного неба в заднем окне, где висит крупная красная звезда.

Не приведи бог ехать стопом в ночь, когда за рулём пьяный водитель.

Но теперь корить некого, сел, так езжай, до конца, до места, ведь иного пути у тебя нет.

А сразу и не поняли. Даже обрадовались, так вовремя он подвернулся.

Близились сумерки, а мы только вышли из Н-ска, не проехали и пятидесяти километров, попали в такую степь, что даже березняка поблизости не видно, только где-то у горизонта крутятся огромные зелёные, как выпотрошенные черепашьи панцири, радары. Жутко в таком месте появиться, а ночевать подавно не хочется, решили чуть отойти и поголосовать, как вдруг эта красная, как ёлочный шарик, с тонированными стёклами машинка к нам – вшир – прямо с заправки свернула. Водитель опустил стекло, смотрит на Грана и смеётся. Гран смотрит на него и смеётся тоже, как будто два старых приятеля. Я так и подумала, и тоже засмеялась.

– Вот мы и встретились, – не переставая хохотать, заговорил водитель, – ну же, садитесь, поедем.

– Давай, – ответил Гран и открыл заднюю дверь. Я ничего не успела спросить, как была погружена туда вместе с двумя нашими рюкзаками.

Машинка сорвалась с места.

Водитель обернулся к Грану, и они всё продолжали смеяться. На дорогу он не смотрел.

– Эх, ребята, как хорошо, что я вас встретил! Ээх, и поедем же мы сейчас с вами, до самого дому доедем. До самого Омска. Вы-то из

Омска? Нет? А я из Омска. У меня дом там, ребятки, и жена ждёт. У-у ме-ня же-е-на рас-краса-вица-а, ждёт меня до-омой, ждёт печа-алится.

Третий день уж ждёт, а я всё не еду. В Новосибирск к свояку уехал и третий день не еду. Загулял, ребятки. Загулял мужик. А что делать…

Ну да вот приедем, живы будем – приедем, ребятки. А? Будем? Я вернусь домо-ой на зака-ате дня, обниму-у жену, напою-у коня. – И снова смеялся. Я уже молчала. Гран как-то нервно подхихикивал. -

Тебя как зовут?

– Сергей, – ответил Гран.

– А меня Саша. Сашок, значит! А ты, Серёжа, ты знаешь, кто такой есаул? Ты, верно, уже и забыл, кто такой есаул. Так вот, Серёжа, есаул – это я. Есаул Уланов.

Я сообразила, что они вовсе не знакомы.

Да прибудет с нами добрая сила! Благо дорога здесь степная, ровная, длинная, без поворотов – лети, пока летится! Вот мы и летим.

– Ну что, споём, Серёжа? – гаркает есаул Уланов. – По-ле, русское по-о-оле!

Я вжимаюсь в заднее сиденье, окружённая рюкзаками. Сплю, не сплю – всё вижу.

Вот старая моя Якиманка. На Якиманке Толька злой. Толька злой сидит в интернете, щёлкает мышкой и ворчит, отбивая у всех желание к нему соваться.

– Менеджеры, менеджеры… Этой стране нужны только менеджеры…

– Толька, ты на работу что ли устроиться решил? – спрашиваю с антресоли.

– Нет, я изучаю спрос на кадры. Страну эту изучаю.

Толька работает в сотовой компании и получает хорошо по меркам нашей коммуны. Но он вечный оппозиционер. Я пожимаю плечом и снова смотрю в книгу.

24
{"b":"103278","o":1}