ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мац

Здравомыслие диктует стремление к максимальной выгоде, доброта же приводит, как правило, к материальным потерям. Далеко не все способны примирить это роковое противоречие между ними.

Именно поэтому добряк Мац является человеком совершенно нездравомыслящим.

Однажды он позвонил мне. Я взял трубку:

– Алло!

– Ты меня понимаешь? – вяло спросил он.

– Что я должен понять?

– Вообще, – сказал он.

Я вспылил:

– Значит, понимаешь, – заключил он. – Просто мне кажется, что время очень сильно замедлилось. От одного до другого столба я иду не меньше получаса.

– Не знаю, – сказал я. – У меня со временем все в порядке.

Согласись, ведь у нас одно время? Может быть, ты просто сильно уменьшился? Потому и ходить стал медленно?

Мац хихикнул:

– Нет, рост-то у меня нормальный… – И, помявшись, признался: -

Я все-таки купил анаши.

Я молчал.

– И теперь мне кажется, что меня никто не понимает. Это так ужасно,

– пожаловался Мац. – Я ее высыпал в унитаз.

Дня через четыре он позвонил снова.

– Ну как? – спросил я. – Прочухался?

– Ужас, – сказал он. – Чтоб я еще когда-нибудь!.. Между прочим, до сих пор сказывается…

– Да? – удивился я. – Чем же?

– Я стал говорить правду, – признался он. – Не знаю, что и делать!..

Потом он погрузился в дела, связанные с разменом каких-то квартир и комнат, и я его долго не видел.

Зато при встрече он довольно грустно сообщил:

– Оказывается, душа перемещается в пространстве с максимальной скоростью, равной скорости бега лошади.

– С чего ты взял?

– С того, что если мы едем на машине, скорость перемещения души составляет меньшую величину, чем скорость перемещения машины, – сказал он. – И она отстает.

Мы ехали именно что на машине.

– Ну понятно, – вздохнул я.

– Ты не смейся! – сказал он. – Душа точно отстает. Конечно, потом она догоняет. Но только если знает, где ты есть. А я за последние два месяца три раза переезжал. Менял, то есть, место жительства. Ну и вообрази. Погрузил я пожитки в "Газель" – и уехал. Она – за мной.

Догнать не может. Что делать? Потопталась – и назад поплелась, к дому. Но оттуда-то я насовсем выбыл! А нового адреса она не знает! И так три раза!

Он повернул ко мне голову, несмотря на то что мы пребывали в состоянии обгона какого-то иного транспортного средства, и мрачно спросил:

– И куда ей теперь?

– Не знаю, – ответил я.

– Вот и я не знаю, – вздохнул Мац.

Мельгано

Ежась и позевывая, я вышел за ним на крыльцо.

Накануне мы как следует поизучали анатомию свиньи (см.) на примере запеченного окорока, обильно запиваемого вином (см.) из черноплодной рябины.

Утро было тихим, холодным, туманным, пахучим. Солнце проглядывало серебряной монеткой. На позолоченной крыше соседского сарая лежали сухие листья.

– Ничего, вот сейчас солнышко выйдет, – ворковал Женя, задирая голову и с удовольствием разглядывая ветви, усыпанные яблоками. Он был в стоптанных башмаках на босу ногу. – Выйдет солнышко, потеплеет… ты сколько коробок-то взял?

– Две, – сказал я.

– Две! – воскликнул он так, будто я ответил на вопрос, сколько ног мне отрезало трамваем, и застонал, заныл, хватаясь за голову: – Ты что! Я же говорил: антоновка! Антоновка! Ну ты посмотри! Усыпная!

Это же бедствие, бедствие. А ты – две коробки! Да что такое две коробки?!

– Еще сумка, – попытался я его успокоить.

– Сумка! Курам на смех. Еще скажи – кошелек. Тут их тонны, тонны!

Пропадают. А смотри какие. Смотри!

Женя обвел рукой весь влажный ажурный космос, в котором бесчисленно сияли янтарные и розовые солнца, и снова заворковал, заворковал, подолгу перетаптываясь в мокрой траве под одним деревом, чтобы потом шагнуть к другому и продолжить свое сладкое воркование.

– Смотри! Антоновка! Ты видишь? Это яблоки? Это мед, а не яблоки.

Это золото, а не яблоки. Просвечивают. Вон то яблочко видишь? Вон то… ага… видишь, как просвечивает? Антоновочка. Целебные яблочки. А лежкие, лежкие, господи!.. Их аккуратненько прямо с деревца… каждое в бумажечку… чтобы не ударить… не ушибить… боже сохрани! Зимой коробочку из подвала принесешь, раскроешь – ба-а-а-атюшки!.. Я, бывает, только понюхаю, как тут же парочку с наслаждением и съем!..

Он поднялся на цыпочки, дотянулся носом до большого кривобокого яблока и, зажмурясь, потянул воздух.

– А-а-а-а-ах!.. Ты понюхай, понюхай! Это тебе не шанель номер пять!

Что ты! Кишка тонка у твоей шанели!.. Бочок-то, бочок! Загляденье!

Смотри: аж в красноту его кинуло… ах ты, господи! А ты говоришь – две коробки.

Послышался шорох, потом удар, отозвавшийся в ясном холодном воздухе долгим-долгим звоном.

– Падают, – констатировал Женя, когда погас последний отголосок. Он сделал несколько медленных шагов. – Это коричные падают. Вот они.

Яблочки помельче – и роса на них помельче. Яблочко крупней – и роса наливная. Ты понюхай, понюхай. А? Коричные. Старое дерево. Уж я и не помню, откуда взялось. Варенье из них – о-о-о, это не варенье, это амброзия. Пополам с нектаром. Это, брат, не варенье из этих яблок, это…

Он бессильно махнул рукой и сделал еще два шага.

– А это мельгано. У-у-у! Это замечательное у меня деревце.

Смотри-ка! Смотри! Прямо так и просятся в руки! Ты потрогай, потрогай! Камни! Ну просто камни! Это зимний сорт, поздний… его уж и морозцем подчас прихватит – а ничего. Только слаще. Замечательное деревце. Обрати внимание – ствол тонкий, а крепость в нем какая: вон сколько ветвей держит, сколько яблок!.. Две коробки! Тут одного мельгано полторы тонны!.. Замечательное дерево. Саженец мне когда-то

Николай Гаврилович Самолетов дал… сосед. На, говорит, Женя, посади. Хороший был старик. Я думаю: куда мне, к черту, его саженец?

– плюнуть некуда, а тут еще он свои дички навяливает. Спасибо, говорю, Николай Гаврилович. Ты понюхай, понюхай. Вот тебе и дички.

Замечательный старик. А?

Снова прошуршало, и снова послышался стук упавшего яблока. Как и в первый раз, Женя стоял, замерев с поднятым пальцем, пока не затих последний отзвук. Потом сказал со вздохом:

– А ты говоришь – сумка… да-а-а-а… Ну а это деревце… я, честно сказать, и не знаю точно. Саженец-то я как антоновку покупал… Но это, как ты видишь, не антоновка. Надули. Антоновка вон стоит.

Яблоки большие, желтые. Ну что говорить, антоновка – она и есть антоновка. А это никакая не антоновка – яблоко мелкое, твердое.

Сладкое яблочко. Ты понюхай. Жалко, сорта не знаю. Кто его разберет.

Всучили как антоновку, а это не антоновка. Жена, правда, говорит, что это тоже мельгано. Но никакое это не мельгано. Мельгано – вон то. Вот это мельгано. Мне его сосед подарил, Самолетов Николай

Гаврилович… На, говорит, Женя. У меня, мол, некуда ткнуть, ты у себя посади. Замечательный был старик. А куда деваться? – спасибо…

Вон то мельгано, да. Яблоко твердое, зимнее… Тут, правда, тоже твердое яблоко. Не такое, конечно, твердое, как мельгано, но твердое. Вот жена и твердит: мельгано, мол. Конечно, она в Уральске выросла, там яблок сроду не видывали… Мельгано – это вон то деревце. Сосед подарил. Чудный был старикан. Войну прошел, все своими руками – дом, сарай, трое детей. Так и так, говорит, есть у меня саженец мельгано, только ткнуть некуда. На, мол, пристрой у себя. Так, знаешь, по-соседски. Вот оно и выросло – загляденье.

Яблоко твердое, зимнее… Это мельгано, да. А это разве мельгано? Не мельгано никакое, что ты. Просто смешно. А жена упрямится: мельгано, и все тут. Я говорю: ты пойди, пойди сюда, посмотри на настоящее мельгано – разве похоже? Похоже, говорит… Что ты будешь делать.

Втемяшилось ей. И хоть кол на голове теши. Вот так упрется вечно – и ни в какую. Тьфу!

Женя расстроенно сплюнул и заключил:

– Дура – она и есть дура, ети ее мать!..

24
{"b":"103292","o":1}