ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Если неправильно – так и скажите: все, расселяться не хочу, не буду, квартиру, что дочери куплена, отдам, неустойку заплачу…

– Какую неустойку? – вскинулся Николай Васильевич.

– Обыкновенную. Что же, по-вашему, я сто двадцать тысяч на три месяца за просто так заморозил? Я двушку в доме ЦК зачем на свои бабки выкупал? Чтобы вам понравиться? Платите неустойку, и кончим на этом.

Загорелась лампочка первого этажа.

– Что говорить, что говорить… – трагически шептал Николай

Васильевич, совершая те мелкие телодвижения, что предшествуют посадке в лифт. – Понятно, понятно… За просто так ничего не бывает…

Скрежеща, стали раскрываться двери.

– Почему же? – ввинтил Костя. – А сыр в мышеловке?

Николай Васильевич и впрямь уже всех донял. Ныне мы направлялись смотреть объект недвижимости в пятый раз. Первые четыре к успеху не привели. Николай Васильевич приезжал один, потом с женой.

Зачем была нужна жена, я не понял: Николай Васильевич приказал ей стоять в коридоре, а сам блуждал по квартире; когда она из коридора задавала какой-нибудь вопрос – например, велика ли кухня, – Николай Васильевич резко ее одергивал. Каждый раз после просмотра он, неприязненно косясь на терпеливо стоящего за его спиной Константина, с горечью объяснял мне, что от стоимости квартиры напрямую зависит сумма получаемой им доплаты. Поэтому ему нужна квартира несколько дешевле. Кроме того, очень желательно, чтобы она была большей площади и, если это возможно, в лучшем доме. С консьержкой и ближе к метро. Я отвечал, что лично у меня в настоящее время таких квартир нет, крепко жал ему руку, с облегчением прощался – и всякий раз надеялся, что теперь уж навсегда.

Желающих прицениться было много, и я таскался на “Новокузнецкую” каждый божий день, привозя то каких-то неприветливых чеченов, после визита которых Елена Наумовна долго и громогласно пилила меня за неосторожность, то японца, которым Елена Наумовна долго и искренне восхищалась, поскольку ей удалось блеснуть своим английским, то парочку разряженных тульских бизнесменов, то шалых расселенцев с Кутузовского, то высокомерную жену мурманского адмирала, то молчаливого юношу на “ягуаре”… Затем снова звонил Константин и сообщал, во-первых, что Николай

Васильевич, будь он трижды неладен (вот заколебал так заколебал!), совершенно уже склоняется к нашему варианту, только напоследок хочет взглянуть еще разочек; а во-вторых – спрашивал, нельзя ли опуститься тысячи на три-четыре. Мы привычно морочили друг другу голову: Константин толковал, что, если б нам договориться с ценой, ему бы точно удалось уломать клиента; а я рассказывал байки, будто у меня на эту надоедную квартиру покупателей хоть отбавляй, того и гляди, внесут задаток, одни обещали вчера, да что-то пока не доехали – кто их знает: может, в пробку попали, – но все равно – о снижении цены не может быть и речи. На самом-то деле я уже давно уступил бы и три тысячи, и четыре, да не мог сломить Елену Наумовну: старуха, заливаясь непрестанным своим хохотом, твердо стояла на прежнем: соседи-де три года назад точно такую же квартиру продали вон аж на сколько дороже, и потому дешевить ей нет никакого резона… Снова приезжал Николай Васильевич, снова шатался по квартире, упорно отказывался снять пальто, прел, подробно осматривал углы и выглядел, по обыкновению, так, словно упал с Луны в страну обманщиков, точно знает, что его надуют, но жаль ему не грядущих убытков, а того лишь, что он не в состоянии догадаться, как именно его облапошат…

Я почему-то шагнул в лифт первым.

– Какой этаж? – обиженно спросил Николай Васильевич, помавая полусогнутым пальцем над кнопками.

– Шестой, как и раньше, – буркнул Константин.

С первого раза кнопка не сработала. Николай Васильевич издал негромкий звук недоумения и навалился на нее всем телом. При этом он задел меня локтем. Щелкнуло реле, двери поехали навстречу друг другу. Я прижался к стенке и независимо сунул руку в карман. Двери сошлись, где-то внизу загудел двигатель.

– Хоть лифт не исковеркан, – вздохнул Николай Васильевич.

– Нормальный лифт, – сказал Константин.

– Ну да.

Кабина отчего-то вздрогнула. Должно быть, высоко над нами наматывающийся на барабан трос, щелкнув, соскользнул с предыдущего витка.

– А понарисовали, понаписали… и все матом, все матом.

– У вас тоже лифты исписаны, – упрямо сказал Константин. – Хоть и ЦК.

Николай Васильевич отмахнулся.

– Что? – переспросил я.

Кабина покряхтывала.

– Еле ползет, говорю, – повторил Константин.

Лифт дернулся и встал.

– Ну, Господи сохрани, – пробормотал Николай Васильевич, снимая шляпу и проводя по лысине подрагивающей ладонью.

3

Голос Елены Наумовны стал слышен сразу после того, как я нажал кнопку звонка, – сначала сравнительно тихо и неразборчиво, затем, когда она распахнула дверь, одновременно отступая в прихожую, пронзительно громко. Беда была не в том, что Елена

Наумовна не жалела голосовых связок, а в том, что ни на минуту не давала им роздыху. Кроме того, она пребывала в убеждении, что понимает людей с полуслова, почему и начинала запальчиво отвечать при первых попытках собеседника что бы то ни было произнести. Перекричать ее не было никакой возможности, да я и не пытался, а просто всякий раз тупо начинал все с самого начала. Если бы я не знал, как общаются люди в сумасшедшем доме, то легко мог вообразить это, перекинувшись с ней словечком. Все, что она говорила, я давно приспособился пропускать мимо ушей, поэтому не испытывал никаких неприятных ощущений, если не считать той кратковременной головной боли, что исчезала, как только я снова оказывался на улице.

– Николай Васильевич! – завопила она, упирая руки в необъятные бока и счастливо похохатывая. – Вы ли это! Я к вам уже так привыкла! Я с вами чувствую себя уже так friendly! Раздевайтесь, пожалуйста, раздевайтесь!

Николай Васильевич, по своему обыкновению, позволил себе избавиться от одной только шляпы, а затем сиротливо сложил руки на животе и сказал:

– Да уж спасибо, спасибо… ладно… Я уж так как-нибудь.

Пригладил седой хохолок, потоптался, затем осторожно сделал несколько шажков, задрал голову и стал пристально смотреть на выпиравшую из потолка конструкционную балку.

Эта безобразная балка всякий раз привлекала его внимание, всякий раз Николай Васильевич тщательно исследовал ее по всей длине, то и дело переходя для этого из коридора в кухню и обратно; и всякий же раз, исследовав и вдосталь набормотавшись какой-то невнятицы, вынужден был с ней смириться – ну куда ее, в самом деле, было девать?

Зазывно смеясь, Елена Наумовна проследовала в гостиную, где, как всегда молчаливо, сидел ее муж Аркадий Семенович, сухощавый господин лет семидесяти, одетый в спортивный костюм и шлепанцы.

При нашем появлении он поднял глаза от газеты и отчетливо моргнул, что традиционно заменяло приветственный кивок.

– Николай Васильевич пускай смотрит квартиру! – возгласила Елена

Наумовна, одновременно делая страшные глаза и крутя пальцем около виска. – Ты не возражаешь, Адичка? Ведь в таком деле нужно быть очень careful, не правда ли? Ему в этой квартире жить!..

Правда, Николай Васильевич? – выкрикнула она в коридор. – Лучше, как говорится, семь раз отмерить, а уж потом один раз ошибиться!

Снявши голову, по волосам не плачут! – Она залихватски подмигнула мне и загорланила: – Ах, жалко, вы не знаете английского! У англичан такие чудные поговорки!

– Я знаю, – далеким гулким шелестом отозвался Николай

Васильевич – по-видимому, из кухни. – Я вам уже говорил…

– Вот именно! Вот именно! – продолжала Елена Наумовна. – Язык, язык! Это так важно! Сколько языков – столько жизней, не правда ли? Язык, язык! Это стихия, стихия!.. Как ваша дочка, Константин?

– Спасибо…

– О! О! О! – оживленно заквохтала Елена Наумовна, заламывая руки. – Вы говорили, она учит языки? Как жаль, что мы уезжаем!

3
{"b":"103294","o":1}