ЛитМир - Электронная Библиотека

– Ну-ну, – сказал старик.

– Маленький автобус, довольно грязный. У водителя в кабине свет горит, у нас тоже горит, но слабже, так себе свет.

– А что это такое, будто музыка?

– Это у парня в наушниках, они у него на шее висят.

Парень музыку выключил.

– Молодой парень?

– Не знаю. Вам сколько лет?

– Двадцать пять, – хрипло сказал парень.

– Красивый?

– Ничего. Одет так, нормально. Ботинки начищены. В порядке парень.

– А кто еще в автобусе?

– Да мало народу. Старуха одна едет, впереди сидит.

– Я в церковь еду, – сказала старуха.

– В церковь едет. Маленькая такая старушка, в валенках с галошами, хотя тепло ведь.

– А тепло? – сказал старик.

– Это тебе тепло, – сказала старуха, – а я сейчас и в жару стыну, ноги особенно.

– Маленькая старушка в валенках, – сказал старик. – А чего она с собой везет?

– Чего ты ко мне прицепился? – сказала старуха. – При покойнике.

И все как-то особенно помолчали.

– Светло в кабине? – сказал слепой.

– Еще как, – сказал мальчик.

И он там?

– Там.

– Отчего же умер?

– Откуда ж мне знать, – сказал мальчик.

– Устал, – прошептала кондукторша.

– Кто это там шепчет? – спросил старик.

– Кондукторша, – сказал мальчик. – Толстая тетка с сумкой, полной денег.

– Какие деньги, – прошептала кондукторша, – мелочь ваша.

– А чего шепчет? – спросил старик.

– Узнала вчера, что сына в Чечню повезли, и голос потеряла, – прошептала кондукторша.

– Чечня – это где горы, – сказал мальчик, – я тебе говорил.

– Плохо говорил, – сказал старик, – я ничего не понял, как будто не я слепой, а ты! "Красный автобус"! Что из этого можно понять?

Все молчали, не зная, как еще объяснить, что за автобус.

– Что щас за окошком?

– Шоссе.

– Это я слышу.

– Дед, что ты ко мне пристал? – разозлился мальчик. – Я и так стараюсь.

– Тише, – сказал пожилой, солидный дяденька, – покойник рядом.

Но старик недолго молчал.

– Кто там сказал "тише"?

– Дядька в дубленке, гладкий такой, бритый, духами пахнет.

– Какими духами? – обиделся дядька. – Одеколон это.

– Чем он пахнет, я лучше тебя знаю. Пожилой?

– Так себе.

– Шестьдесят лет, – сказал дядька. – Я к дочери в Пушкино еду.

Они меня ждут.

– Всех нас ждут, – прошептала кондукторша. – Его вот тоже.

И все поглядели тревожно на шофера.

– Я его маленько помню, – сказала старушка в валенках. – Мы с ним к одному кстрасенсу ходили. Год, что ли, назад. В старом клубе, помните, объявления были на остановках, что кстрасенс порчу снимает и диагноз ставит? Я ходила. И вот он. Мы с ним вместе у дверей сидели в коридоре, очередь ждали. Я первая шла.

Мне кстрасенс сказал: "У вас все черно внутри. Вы, – говорит, – в церковь ходите?"

– Ты про шофера чего-нибудь расскажи, – сказал слепой, – про тебя сейчас неинтересно.

– А когда будет интересно? – обиделась старуха. – Когда помру?

Все опять помолчали.

За окошком стемнело, огненные глаза машин проносились: вжжжж, жжжжж, зззззз.

– Я его тоже немного знаю, – сказал пожилой в дубленке. – Мы даже говорили один раз. За молоком разливным стояли. У него в доме все от гриппа полегли, а я и так один, дочка – в Пушкино.

Вот он за молоком стоял, а потом должен был еще хлеба купить, в подвале картошку перебрать – прорастать стала. "Заболеть бы мне тоже, что ли, – он сказал, я помню, – я б тогда отдохнул".

– Да-а, – сказал почти детский голос.

– Кто? – спросил старик.

– Девочка, – сказал мальчик. – Школьница, наверно.

– Студентка.

– Студентка, говорит.

– Это я слышу.

– Хорошенькая.

– Зарделась, – прошептала кондукторша.

– А ты что молчишь? – сказал слепой. – Ты его больше всех знала.

– Это кажется так. Он там, я здесь. В перерывах, бывало, конечно, поговорим, но все так, ни о чем. Я о внуках, и он о внуках. Сын у него мало как-то зарабатывал, так что денег вечно нет; да и у меня нет, хоть и полна сумка, как малец твой говорит. Ну что это за разговор, так, скукота.

– Что это? – спросил слепой.

Это останавливался возле нас автобус с линии.

– Все, дед, – сказал мальчик, – щас дальше поедем.

– А он? – спросил детский голос.

– Он, – прошептала кондукторша, – он уже все, приехал.

Борис Петрович

Кто ты такой, Борис Петрович? Где родился, где учился, какие книжки читал? Почему так долго смотришь в окно на рябину?

Любуешься красными ягодами в серой пустоте утра? Или в задумчивости не видишь никаких ягод? Чайник закипает, ты вздрагиваешь и роняешь пепел на подоконник.

Ты плохо видишь свое прошлое, можно сказать, ты его совсем не знаешь. Иногда дома, у матери, ты разглядываешь старые фотографии и силишься вспомнить секунды, отпечатанные на глянцевых кусочках бумаги. Отпечатки не оживают.

Будущее свое ты знаешь. Зимой переболеешь гриппом, забудешь поздравить мать с Новым годом, в день рожденья сына выпьешь, сразу устанешь и уснешь. Летом, на даче, опухнешь от комаров. В лесу, пока жена с сыном будут собирать грибы и перекликаться, ты сядешь на пенек в тенечке и покуришь. Перед твоими глазами будет расти трава, полная зеленого света, способная разрушить и поглотить покинутый человеком город за одно влажное лето.

Муравьи заползут на твои неподвижные ноги в старых кедах. В такие моменты ты не помнишь свое лицо.

В сентябре пойдешь в школу. Ты преподаешь историю, но тебя в истории – нет.

Балаган

Самым сильным впечатлением был цирк. Он приехал один-единственный раз, зимой. Я увидел афиши у рынка, у вокзала, где-то еще в городе.

Огромный лев и изящный черный человечек. Грустный человечек, как

Пьеро. Грозный лев. Лев-Зевс, лев-громовержец. Я бы ни за что не хотел сейчас увидеть эти афиши, этот цирк, я бы глаза закрыл! Я уже взрослый, я лишен воображения детства. Мы все лишены. Даже художники.

Отец говорил, что это балаган.

С тех пор для меня балаган – рай.

И я думал, что я туда вернусь, когда стану взрослым. Все равно, кем.

Буду подметать арену или чистить зверям клетки. Но лучше – изящным человечком в черном трико. Он умеет идти, как лев, так что даже льву кажется, что это его отражение; он умеет, как пьяница и как мальчишка, и как заводная кукла, он умеет, как осенний лист, умеет парить, быть пылинкой в воздухе. И все это, стоя на песком посыпанной арене, где следы львиных лап, где кровь гладиаторов пролита две тысячи лет назад.

Вот что было моей детской болезнью, а не рисование, которым я занимался так же, как арифметикой, без вдохновения. Но что-то мне открылось в конце концов и в рисовании, что-то из того же балагана, когда я понял, что нарисованный мной человек может пойти и не вернуться, оставить лист пустым. Меня заинтересовали все эти фокусы с оживлением спичек, линий, проволочек, пластилиновых человечков и чего только душе угодно. Балаган, одним словом. Тем самым словом, отцовским.

Я все-таки стал черным человечком, я вернулся.

Нет, читал я мало. Я и сейчас не скажу, что много читаю.

Еще на меня большое впечатление производили… Хотел сказать – памятники. В общем, это и были памятники. Наверное, они были во многих городах, но в нашем, кажется, только они. Я даже не помню, стоял ли у нас Ленин на постаменте, а ведь должен был. Помню на постаментах только их – машины. Артиллерийские пушки времен войны.

Настоящие. Настоящий танк. Настоящий бронепоезд на рельсах.

Настоящий старинный, черной краской покрашенный паровоз с красной выпуклой звездой впереди. Настоящий пассажирский самолет с иллюминаторами.

Для меня они все стали Медными всадниками, могущими с постамента сойти, съехать, взлететь, взреветь, как тысяча львов в пустыне ночи.

Я просто болел ими. Я помню их только зимой, в вышине, на каменных глыбах. Я знал, что их механизмы отлажены и всегда готовы к работе.

22
{"b":"103308","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Счастливый ребенок. Универсальные правила
Если ты такой умный, почему несчастный. Научный подход к счастью
Бегуны
Битна, под небом Сеула
Хоопонопоно. Древний гавайский метод исполнения желаний
Назначаешься принцем. Принцы на задании
Бусидо. Кодекс чести самурая
О чём молчит лёд? О жизни и карьере великого тренера
Зов желаний