ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Я ничего не придумал
Лекции по русской литературе XX века. Том 4
Клуб «5 часов утра». Секрет личной эффективности от монаха, который продал свой «феррари»
Моя прекрасная ошибка
Дикарь. Часть 2. Бег по кругу
Граница лавы
Тысяча сияющих солнц
Комната на Марсе
Токсичный роман

Стены узкого вестибюля украшали фотопортреты кинозвезд. Снимки были черно-белыми, но местный, рисовавший афиши самородок разрумянил знаменитостям щеки и губы, что придало шалопаистому Алейникову, суровому Борису Андрееву и даже неземной красавице Ладыниной идиотский и ангельский вид одновременно.

В буфете торговали газводой с капавшим из стеклянной трубы сиропом и

– божественного вкуса мороженым.

Все в кинотеатре было по-домашнему, и никто ничему не удивлялся.

Даже когда в захватывающий момент “Подвига разведчика”…

– Здесь продается славянский шкаф?

– Шкаф продан, имеется никелированная кровать.

…из фойе вдруг доносился стук деревянной ноги, приоткрывалась дверь, и билетер-инвалид скрипуче объявлял:

– Док-тор Фэй-штэр, на ви-ход!

А подвиг разведчика продолжался для нас и после фильма.

Мы вываливались из кинотеатра на уложенные брусчаткой улицы, знакомо ступали по тропам, петлявшим вдоль берега речки с незатейливым названием Устье, и видели все заново – уже не на экране.

Ведь именно по этим улочкам мчался на “опеле”, скрываясь от погони,

Кузнецов в облике обер-лейтенанта Зиберта.

И не в кино – в жизни, всего-то год назад, здесь, на улицах Ровно, убивал вражеских генералов, а одного украл с потрохами и увез к партизанам.

Книгу о разведчике я знал наизусть.

Магнитом притягивало меня его неудавшееся покушение на Коха.

И надо же: гауляйтер до сих пор жив и сидит в варшавской тюрьме!

Эрих Кох – ближайший соратник Гитлера – часто выполнял его особые поручения.

Летом 1939-го докладывал:

– Мой фюрер! Первый рейхсавтобан построен. Дорога Марса на восток открыта! В один ряд по ней могут идти сразу десять танков.

Когда танки прошли по Украине, именно Коха Гитлер назначил рейхскомиссаром, сохранив за ним пост гауляйтера в Кёнигсберге.

На него покушался не только Кузнецов. В ноябре 1944-го кортеж Коха средь бела дня расстреляли в Кёнигсберге.

Он и тогда уцелел. Обойдя усеянный пробоинами “мерседес”, заметил:

– Не знаю, кто они, англичане или русские, но хорошо стрелять не умеют.

Плохо стреляли англичане.

Коха арестовали американцы и передали полякам.

Варшавский суд приговорил его к смертной казни. Высшую меру заменили пожизненным заключением.

Почему не расстреляли?

Говорили, что Кох знал тайну Янтарной комнаты.

Из Царского Села одно из чудес света вывезли именно в Кёнигсберг.

Последний раз на публике гауляйтера видели в марте 1945-го: он лично распоряжался эвакуацией янтарной сокровищницы…

…Через месяц приезжаю в посольство. Бессмысленная оперативка. По коридору идет Птичкин и бросает мимоходом:

– То, о чем вы просили, невозможно.

Я удручен. И молча возмущаюсь: “Почему, собственно? Чего боятся? Что крамольного он может вспомнить?”

…Забытый Богом старик еще долго будет прилежно трудиться в тюрьме и умрет 92 лет от роду, унеся в могилу множество тайн.

Встреча с польскими коллегами, которые работали собкорами в Москве.

Торжественная часть – минимальна. Сразу – за столы.

Тосты: “Сто лят!”

Воспоминания: что было?

Прогнозы: что будет?

Прогнозы вялые.

Разогревшись, панове хватают нас за грудки: а Катынь? а пакт Молотова – Риббентропа? а Варшавское восстание?

Рядом со мной – мужик из агентства ПАП. Казалось бы, трижды проверенный, Герека сопровождает в поездках. Узнал, что я вырос в

Западной Украине, – чуть рубашку не разорвал. На мне.

Глаза бешеные, зубами скрипит:

– Отдай мой Львов!

Утром обходил меня стороной…

В воскресенье в корпункте раздался звонок.

– Добрый вечер! Говорит Мечислав Марциняк.

Голос был узнаваем: именно этими словами молодой ведущий Варшавского телевидения начинает программу новостей.

– Пан Друзенко, я слышал, вы из Ровно?

– А откуда вы…

– Пан Прокофьев рассказал. Не мог бы пан ко мне приехать?

– Когда?

– Сейчас.

– Почему такая срочность?

– У меня гостит отец. Он завтра уезжает, но хотел бы с паном поговорить. Пожалуйста.

Что-то подсказало: надо ехать.

Отец телеведущего оказался грузным, страдающим одышкой, неразговорчивым человеком. Оживился, когда сын сказал о Ровно.

Он жил там – до войны. Засыпал меня вопросами.

– Ты хотел… – напомнил сын.

Как-то буднично старик сообщил, что его квартира в Городке была… явкой Кузнецова.

Я затрепетал. Но виду не подал. Только записал в блокнот: “Марчиняк, улица Горького, 34”.

На прощанье спросил:

– Если я к вам приеду, вы расскажете… подробнее?

Возвращаясь в корпункт, гадал: “Правду ли сказал старик? Или придумал? Сколько самозванцев объявлялось!”

Утром я позвонил во Львов – Вуковичу. Коллега-собкор оживился:

– Привет, сосед! Как пану живется?

– Нормально. Ты Струтинского знаешь?

– А как же!

Струтинский был шофером Кузнецова, чудом уцелел и работал во Львове.

– Запиши, пожалуйста. – Я продиктовал запись в блокноте. – Узнай, что он думает по этому поводу.

Через два дня из трубки донеслось:

– Значит, так. Во-первых, не Марчиняк, а Марциняк. Во-вторых, улица не Горького, а Легионов. В-третьих, наш человек.

“Неправильно записал фамилию, – регистрировал я свои промахи. -

А улица? Ну, конечно! Он запомнил, как она называлась раньше”.

Но главное сообщалось “в-третьих”.

Я полюбил одиночные, как плавание в океане, командировки. Шумные выезды – чохом, с шумом, напоказ – приелись.

А тут – так тихо и славно начинается.

На рассвете прогуливается Барон, съедается глазунья собственного приготовления, бутерброды, укутанные в фольгу любимым секретарем, перемещаются из холодильника в сумку, ласково, чтобы не разбудить, прикрывается дверь, лифт опускает в гараж, машина заводится легко, короткий, лающий гудок приветствует Тадеуша, правая ступня жмет на газ – и по крутому узкому подъему “Волга” вылетает из подземелья навстречу вздыхающей во сне Варшаве.

А дальше – какой выбор!

И что они прибедняются!

Ян чуть что – дергает плечами:

– Мы – маленькая страна.

– Вас уже тридцать пять миллионов! – бросаюсь я в дискуссию. – Море есть? Балтика! Горы? Пожалуйста: Татры, Карпаты, Бескиды. А

Великопольская низменность? Она же не зря “великая”. А Силезия? А

Беловежская пуща?

– Половина пущи, – не сдается Ян.

– Этого мало?

Ермолович – в порядке мелкой мести – посоветовал:

– Пора вам, милостивый государь, постигать польскую глубинку.

Поезжайте-ка в какую-нибудь гмину.

Вернувшись, я долго удивлялся, как не отдал богу душу.

В резиденции начальник гмины появлялся в полвосьмого, тормошил, тащил на первый этаж, где все уже сияло на столе, доставал из портфеля два флажка – красный с серпом и молотом и бело-красный с орлом, – и понеслось!

Я почетно стоял у памятников, возлагал цветы, выступал в школах, писал отзывы в книгах для особо важных гостей, меня приняли в почетные граждане трех деревень, и всюду – по пять, а то и шесть раз на дню – начальник гмины открывал портфель, извлекал помявшиеся символы и суетливо пристраивал их между бутылками…

Командировки в одиночку, лишенные прессинга “встречающих”, дарили истинные впечатления.

Едешь, смотришь, слушаешь, и никто не стоит над душой, и день твой не расписан, не надо торопиться, напрягаться, играть в дипломата.

Тормозишь, останавливаешься на обочине, гуляешь под солнышком в березняке, заходишь в придорожную чайную, где местное панство под пивко рассуждает о вечном…

И о войне.

Сколько лет прошло, а они…

Кто чуть постарше, непременно был в подполье.

В Варшаве кого ни встретишь – участвовал в восстании. У каждого второго псевдоним – Витек, Рудый, Лесник, Ромашка. Удивляясь, прикидываю: сколько ж ему тогда было!

…Увидев указатель, поворачиваю на Освенцим.

В конторе музея никого.

Сторож указал на ближний двухэтажный дом из черного, как будто обгоревшего, кирпича, в котором живет Тадеуш Шиманский, бывший заключенный, а ныне – директор.

6
{"b":"103311","o":1}