ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Греков подумал, что мать и дочь давно устали бороться с бедностью и прихорашивать свой очаг – не прячут ее ни от себя, ни от случайного пришельца.

Она проследила его взгляд.

– Здесь и живем. Уже присмотрелся?

Он отозвался:

– Не до того.

Эти слова пришлись ей по сердцу. Она спросила:

– Тебя не щиплет, что я на “ты” перешла?

– Ничуть. Я очень доступный.

Но не шутилось. Она подошла к нему вплотную, шепнула:

– Могу я себе позволить московского юношу?

Он растерялся. И, осердясь на себя, сказал:

– Будет тебе к Москве цепляться.

– Хочешь за нее постоять? – спросила она, блеснув глазами. – Вот и увидим – кто кого.

Они стремительно обнялись, снова дохнуло травой и полем. Губы их жадно соединились. Слов больше не было, все закончились.

Зеленый свитерок отлетел, точно подхваченный листопадом. Быстрыми четкими движениями она избавилась от одежек, словно ей вдруг опостылело прятать то, что дано ей на радость и зависть. И он увидел перед собою мощь икр, совершенство лодыжек, ристалище ее живота.

Она потянула краешек ситчика в узорных цветках, отбросила в сторону легкое летнее покрывало и, выключив свет, проговорила:

– Что ты застыл? Тебе помочь?

Чуть слышно он бормотнул:

– Сам справлюсь.

Когда они стали единым целым, единым двуглавым существом, летевшим незнамо куда сквозь время, он, оглушенный открытием, понял, что всю свою молодость ждал этой ночи, ничем не похожей на те, что случались. Казалось, что комнату заливает ночное солнце и все дурманнее дышат вокруг полевые травы, прогретые полднем до корешков.

– Все, командир, я поплыла, – выдохнула она с усилием.

– Сдаешься?

– Сдаюсь. Твой верх, мой низ. Панк-рок не заводит, а ты завел.

Когда счастливое опустошение вновь разделило их тела, когда они оба изошли, изнемогли, возвратились из странствия, она сказала:

– Не увернулась. Достала Москва не мытьем, так катаньем. Прислала тебя на мою голову.

Он возразил:

– Не Москва, а газета.

– Нет разницы. Все равно – Москва. Свобода, неравенство и блядство.

Это Арефий точно сказал.

Чуть приподнявшись на узкой кровати, он пристально на нее посмотрел:

– Ох, и не любите вы Москвы.

Она потрепала его волосы жесткой ладонью и вздохнула.

– За что любить-то? За жир, за спесь? Ну, хрен с ней. Мы сейчас отдыхаем.

– “Как пахарь, битва отдыхает”, – вспомнилось вдруг, но улыбка памяти тут же погасла и пропала.

Она притянула к себе его голову, шепнула:

– Хорошо со мной было?

Он не сумел ей сразу ответить. Слишком томило то, что он понял: так не было и больше не будет.

Уткнувшись лбом в ее твердую грудь, он горячо ее заверил:

– Лучшая ночь двадцать первого века.

Она недоверчиво усмехнулась:

– Признался бы честно, такая напасть – вдруг на ржаной помол потянуло.

Он вспомнил, как обратился к себе со сходным вопросом и рассердился

– не то на нее, не то на себя:

– Да перестань ты комплексовать. Просто какой-то сословный синдром.

Она рассмеялась:

– Скажите пожалуйста – какие научные слова.

Он огрызнулся:

– Слова как слова. Не хуже слова “мероприятие”. Что ты все время прибедняешься?

Она помолчала, потом откликнулась:

– А никуда не денешься, Жекочка. Люди без межи не живут.

– Живут. И мы это доказали, – сказал он, жарко ее целуя.

– Я не про то, замечательный Жекочка. В кровати весь век не проживешь.

– Обидно.

– Еще бы не обидно. В кровати ты горазд чертоломить.

Слова были лестными, но не обрадовали. Уже знакомый колючий морозец снова скребком прошелся по сердцу.

– Ксанка…

– Ну что? Я вся – внимание.

Он почувствовал, как она напряглась, и все же спросил:

– С кем ты живешь?

– С матерью. Тебя не касается. Я не спрашиваю, кого ты топчешь.

– А я спрашиваю.

– Живу без хозяина. Я никому ничем не обязанная. Допросы вообще ненавижу.

– Ну вот и до ненависти доехали, – сказал он со вздохом. – Всегда под рукой.

– А не пытай. Не обаятельно.

И добавила:

– Я недобрая, верно. Да что – в добре-то? Одна только скука.

Он неожиданно озлился:

– И зло – это скука. В три раза бо€€льшая.

Она рассмеялась и спросила:

– Что же ты на фашистку запал?

Женечка недовольно буркнул:

– Лучше б, конечно, на беспартийную. Беспартийные – нормальные люди.

– Не повезло тебе, бедный Жекочка.

– Не повезло. Но духом не падаю.

Он снова привлек ее к себе. Она раздраженно отстранилась.

– Век бы этих нормальных не видеть. Тошно глядеть. Хуже их нет.

Родятся, а зачем, неизвестно. Правила зубрят, задачки решают, потом горбатятся, как муравьи. От скуки паруются, деток делают, от этой же скуки пьют до белки.

– Что значит – “до белки”?

– До белой горячки. Надо бы знать, раз в газете работаешь.

Он почувствовал себя уязвленным.

– Твои дружки совсем не горбатятся?

– С запасом! Ты не переживай, – сказала она. – Им достается.

Бесплатного сыра нет нигде. И самый дорогой – в мышеловке. Но мы не полезем в нее. Не надейтесь. А будет в том нужда – подсобят.

– Свет, значит, не без добрых людей? – спросил он с усмешкой.

Она кивнула.

– Конечно. Куда же нам, злым, без добрых? Все, Жекочка, как в сериале. Богатые тоже плачут. И платят. Кто по расчету, кто – от души. Бывает даже и власть – с понятием. Даст базу в Минаевском лесу. Всяко бывает, мой сладкий Жекочка.

Он не сумел унять интереса:

– Это вам мой земляк объяснил?

И тут же почувствовал – нервами, кожей, – как она разом закаменела.

– Какой земляк?

– А бывший десантник.

Она прищурилась и спросила:

– С чего же ты взял, что он твой земляк? Россия – большая территория.

Еще не поздно было сказать, что захотелось ее подразнить, но эта игра уже затянула. Им овладел хорошо знакомый, рисковый репортерский азарт.

– Встретились однажды в Москве. Он-то об этом и не догадывается.

Она повела крутым плечом:

– А если и так? Что из того? Не все москвичи – твои земляки. Твои земляки – совсем другие. Такие же выворотни, как ты.

И видя, что он вопросительно смотрит, она терпеливо объяснила:

– Что – никогда не видел в лесу дерева, вырванного из почвы? Вот это дерево и есть выворотень.

“Это она опять – про свое, про эту проклятую межу. Всюду она, никуда не деться. С чего ни начнем, а к ней вернемся”.

И с подступившей тоской подумал:

“Только женщина на это способна. После такой сумасшедшей близости, после такой запредельной слитности мгновенно перед тобой – чужая”.

– Ну, разболтались, – сказала Ксана. – Ты по ночам статейки пишешь?

Привычка такая?

– Нет, я жаворонок, – откликнулся Греков. – Ночью не пишется.

Она кивнула.

– Это – естественно. Ночью – ты по другому делу.

И рассмеялась. Он вслед за ней. Вспомнилась детская игра: “Холодно.

Холодно. Теплее”. Он вновь к ней придвинулся, и Ксана ответно потянулась, прижалась. Он понял: больше она не злится, и испугался собственной радости.

“Что же нас ждет? Что со мной будет? Отгадки нет и не может быть.

Вдруг чудом пересеклись наши жизни, сплелись, как наши руки и ноги, и вот их разделить невозможно”.

Он снова приник к ее груди, прикрыл глаза, точно прячась от мыслей, но вскоре почувствовал: посветлело. Он поднял веки. А так и есть – казалось, что кто-то поджег это небо.

– Ксана, ты видишь?

Она помедлила, потом проронила:

– Не слепая.

Прошлепала босиком к окну. Остановилась, глядя на сполохи.

Он спрыгнул с кровати и встал с ней рядом.

– Что это? Далеко отсюда?

– Где ж далеко? В кварталах пяти.

– А что это может гореть, как думаешь?

Она искоса на него взглянула.

– Думаю, это не жилье.

– А что же тогда?

Она усмехнулась.

– Кто его знает? В этом городе возможны разные варианты.

15
{"b":"103317","o":1}