ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Она дождалась врача, но А. А. велел ей идти домой и приходить только вечером, а всю снедь забрать. Она снова вздохнула и ушла. А. А. проводил ее мрачным взглядом. Еще не подсев к Семену, он буркнул, что ему всё понятно.

– Жрешь что ни попадя, – вдруг заорал А. А., – все у тебя сгорело. Тебя и оперировать бессмысленно, под ножом все разлезется. Тебе лучше бы на столе помереть, чтоб больше не мучиться, да и баба чтоб твоя с тобой не возилась. Мне ее по-христиански жаль.

Он присел к нему на постель, посмотрел язык, велел лечь, сам задрал пижамную рубаху, потыкал в пухлый живот кулаком в разных местах и сказал:

– С тобой все ясно, Семен Оле́вович Ма́кшин. Я прав был. Скоро копыта откинешь. А чего говорить, ты и так знаешь, что виноват, за то тебя Бог и наказывает. Ты же бесцельный человек, только брюхо свое ублажаешь!.. Тебе и операцию делать бессмысленно. Да ты, черт, и нерусский, небось, мордва или чухна какая! А на иноземцев давно лечебник в Московской Руси изобретен. Не слышали? – обратился он, повернув голову к палате, и, ухмыляясь, процитировал: – «А от животной болезни дать ему зелья, чтобы наутро в землю». Ха-ха! Но я добрый, вырежу тебе на куй все кишки, может жрать меньше станешь. А сдохнешь – не велика потеря. Значит, греха много в тебе было.

А. А. заявил, что будет оперировать Семена завтра, пятого утром, перед тем, как на Рождество ехать.

– Куля вы все стращаете? – не удержался толстый Семен. Не ответив ему, А. А. вдруг задал, как мне показалось, нелепый вопрос:

– Кто здесь по-французски понимает?

Все промолчали, кроме одного. Как описать его, этого ответившего, лежавшего напротив меня? Это был вохровец, который со мной уже заговаривал. Работал он когда-то охранником, теперь был на пенсии, но привычки остались те же. Он и юлил, и острил, и был счастлив, что операцию ему сделали удачно, что он еще поживет. Как всякий сотрудник органов, он мог, даже болтая, оставаться незаметным, то есть не приниматься во внимание. Подходя к любому своему соседу, он заглядывал в глаза и делал жест, будто снимал рукой кепку, произнося уныло: «Наше вам». На вопрос «Как здоровье?» отвечал тоже вполне бессмысленно: «Как седло коровье».

Вохровец-то и залебезил:

– Так, отдельные слова, бонжур, комси-комса, оревуар еще.

– Тогда я, – сказал А. А., пересаживаясь на кровать к моему соседу Славке, широкогрудому, толстокостному, приземистому и слегка рябоватому мужику, – прямо ему по-французски скажу, можно? Третий раз ко мне попадает. И все с тем же. Он-то по-французски тоже сразу поймет. Поймешь, Колыванов?

Славка не ответил. И снова вохровец подтвердил:

– Конечно, поймет, Натолий Лексаныч, – старался он заглянуть прямо в глаза А. А., – и мы еще у вас и французскому поучимся.

– Так вот я тебе по-французски прямо и говорю: тебе скоро звиздец! Слово на русский не переводится, – повернулся он к вохровцу, ища одобрения. И тот, разумеется, захихикал радостно, поддерживая остроумие хозяина палаты. – У тебя панкреатит, а при панкреатите жрать что ни попадя и пить нельзя. Ты же каждый праздник нажираешься. Я бы таких в тюрьму сажал. А вот его – в охранники, – указал он на вохровца. – Жаль, ему выходить сегодня, а то бы я тут попробовал тебе камеру устроить. Понял?

– Всюду жить можно, – отозвался Славка, глядя в потолок и временами обнажая зубы-кукурузины, когда издавал глотательный звук «ы», поскольку А. А. мял ему живот. – Бывает, что на воле хуже, чем в тюрьме, живут.

Около него на тумбочке лежала пачка «Примы» и стопка отечественных детективов про милицию и бандитов. Я потом как-то открыл один. Язык был смесью блатного жаргона и высокоинтеллектуальных сентенций, заимствованных из книг под названием «В мире мудрых мыслей» и отрывных календарей – народного ликбеза. Впрочем, жаргон тоже, скорее всего, взят был из словарей.

– А у нас везде тюрьма, я так сыну всегда говорил, что в России одни – воры, а другие – охранники, потому половина народа сидит, а другая половина охраняет. Так что, по совету Натоль Лексаныча, не я, так кто другой тебя охранять будет, – лебезил перед врачом вохровец.

Потом настал черед узкогрудого работяги, токаря, пролетария то есть, – если по Брехту, то пролёт, а по Оруэллу, прола – Глеба. Он был первый человек, к которому я обратился, когда после реанимации меня привезли на каталке в палату, был тот, с кем, как дальше выяснилось, мы оказались как-то странно повязаны смертью. Я слабым голосом пробормотал, что нельзя ли позвать сестру и позвонить жене, что я снова в палате. Лежавший в другом ряду коек, у двери, очень худой, среднего роста, сутулый, со впалой грудью, тощим животом и слегка отдававшим в желтизну лицом мужчина по имени Глеб, «Глебка», как он сам себя назвал, сказал, что сходит и позвонит, пусть только я дам ему номер телефона. И пошел, и позвонил, и через полчаса прибежала жена. Глеб курил не переставая, каждые полчаса выходил в туалет покурить. Курил, как и Славка, «Приму», сигарету за сигаретой. «Пойду курну», – было его постоянной фразой. Среди всех лежавших в тот день в палате он выглядел самым ходячим. У него были камни в желчном пузыре, но Анатолий Александрович обещал ему в понедельник десятого января сделать операцию, как только сам вернется после рождественских праздников. А там через неделю-де и домой его выпишет. ««С вещами на выход», – так он мне прямо и сказал», – рассказывал Глеб.

С ним А. А. шутку пошутил совсем идиотскую. Помял, пощупал, посмотрел в желтеющие глаза, велел высунуть язык и спросил:

– Ладно, живот не болит? Стул у тебя есть?

Все в больнице маются запорами, и Глеб ответил вполне доверчиво, что да, есть, а доктор в белом халате дико вдруг расхохотался в черную бороду собственной кретинской остроте:

– Ну и садись на него, а на кровати нечего сидеть.

В подсвист ему залился юрким смешком вохровец, собирая и увязывая свои пожитки на выход. Заляпанному кровью дедку в углу, с двумя свисающими из-под одеяла на жгутах стеклянными полулитровыми банками, А. А., не подходя, бросил:

– Тебя посмотрю, когда перевязывать будем.

Деда утром перевезли из реанимации. Склочковатой бородкой, маленьким личиком, лысенький, с остатками волосиков, росточка тоже крошечного. Был он весь перебинтован, на марлевых жгутах болтались две банки, в которые были вставлены резиновые трубки, из одной сочилась кровь с сукровицей, из другой в банку стекала моча. Дед постоянно ронял банки, терял их, матерился, путался в бинтах. Вскоре его увезли в перевязочную, а потом уже прямо в палате по два, а то и по три раза в день перевязывали. Подошедший как-то во время перевязки Славка заглянул через спины врачей и сестричек, а когда те ушли, проговорил вслух, ни к кому не обращаясь: «Слышь, как крысу его располосовали». И показал как – от пупка до паха. «А всего-то аппендикс вырезали. Тренировались на нем». Приходившим жене и дочке дед хвалился: «А я врачу, как смеешь, тить твою мать! Ну, они забздели меня и послушались. Меня (шмыг носом) врачи здесь, на куй, побаиваются. Я им всем врезаю». Дед всю жизнь проработал грузчиком в книжном магазине, а потому размышлял о высоком. Уже ходячим я подобрал потерянную им записку: «Мне Фадею Карпову. Удалось разгадать. Уникальную тайну природы. Жизнь и живая клетка. Появились миллионы лет на зад ис Самого Солнца. Я докажу это открытие всему миру. И всем ученым в мире».

– А что, – пробормотал дедок, – мое дело кошачье. Куда положили, там и буду лежать.

– Молодец, дед, не зря до седых яиц дожил, понимаешь службу, – отмахнулся от него А. А.

Это омерзительное «ты» всем! На меня он, даже не спросив, кто я, как меня зовут, с чем попал к ним, начал сразу кричать:

– Ты почему в носках!? Это что на тебе? Пижама? Если холодно, еще одеяло принесу. Сразу говори, сколько нужно. Одно, два, десять!? Принесу! Почему заставляете меня тратить время на уборку, когда я мог бы заняться лечением. Есть такой дурак, который хочет вас всех лечить. Это я. А кто ты мне? Никто! А я с тобой вожусь! – он вдруг заглянул под кровать. – Почему судно здесь? Хочешь свое говно нюхать, а доктор не хочет, – схватил судорожным движением наполненное судно и вынес, стараясь не расплескать, на середину коридора, крича старшую медсестру. – Сибилла! Кончай дымить! Твое дело – не лясы с девками точить и не на картах гадать, а послать барышень своих говно вынести.

23
{"b":"103323","o":1}