ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Неспокойно в Селе. Готовится крестный ход в «рай». Идут на богомолье мобилизованные, чтобы там за последний пуд зерна, за проданную свитку выпросить себе милосердие божье на войне.

Брат Семеон получил позже известие о войне. Подумав над ним, он позвал к себе апостолов и прочитал им манифест.

— Братья мои. Наступили тяжёлые времена. Теперь мы нужны в селах, где стоят плач и стон. И мы должны потрудиться на славу Гефсиманского сада, на славу Иннокентия, предсказавшего эту войну. Идите и вестите волю его И возвращение его. Нужно приумножить славу его. Идите.

С этим он отпустил апостолов, оставив наиболее близких —Семена Бостанику, Герасима Мардаря, и Григория Григориана.

— Вам можно больше знать, чем остальным… Слушайте. Времена теперь настали такие, что придется беспокоиться не только о молитвах. В рай теперь нужно пускать не тех, кто дает копейки, а тех, кто на рубль хлеба съедает.

Иноки поняли. За первыми же полками, за первыми же обозами мобилизованных потянулись черноризцы с проповедями. Они сновали по селам, разносили «благость» Гефсиманского сада. Они вестили волю господню и одновременно подыскивали тайные квартиры, куда приходили те, кто мог рассчитывать на благость в «раю». Война нарушила границы, а поэтому монахи могли свободно попасть в Галицию, Румынию. Вскоре «рай» пополнился «героями» российской, австрийской, а спустя некоторое время и румынской армий. Дезертиры хорошо платили за убежище в темных пещерах Гефсиманского сада.

Брат Семеон отправлял Иннокентию в Соловецкий монастырь все более длинные послания. Он добился того, что Иннокентию разрешили переписываться, выезжать в Архангельск на два дня в месяц и перевезти на остров мироносиц.

Впрочем, Синод следил и за его безопасностью. Иннокентию упорно не разрешали принимать кого-либо из апостолов.

Но и на расстоянии он почуял опасность. В июне 1916 года он в письме предупреждал брата Семеона, чтобы тот не принимал больше дезертиров из армии и по возможности выселил тех, которые там уже были.

«Опасные это люди, нестойкие, — писал он брату. — У нас будут неприятности с ними».

Но у Семеона была боевая натура. Он не обращал внимания на эти предупреждения. Дезертиров с поля брани, плативших за укрытие от «великой чести живот свой положити за веру, царя и отечество», становилось все больше.

* * *

1917 год. Год бурного взрыва гнева народного. Конец царизма. Предоктябрьская лихорадка затрясла матушку Россию. Она корчилась в конвульсиях классовых противоречий, ее распинали наследники самодержавия.

Гефсиманский сад воспринял эту новость с суровым сожалением. Не стало царизма и его верного слуги Станислава Эдуардовича, которого убили бирзульские рабочие. Некому защищать святую обитель. Неизвестность пугала. Буря ударила с бешеной силой и в основание «рая». Потрясла его… но не свалила. Великий пророк Иннокентий, освободившийся, как многостра-дальный мученик» за веру, подоспел вовремя.

19

Брат Семеон задумчиво ходил по келье. Вид у него был растерянный, в движениях чувствовалась нервозность. Казалось, на него набросили какую-то грубошерстную одежду, она колола его, а он пытался ходить так, чтобы она не касалась тела.

В «раю» происходило какое-то движение. Правда, это были лишь слабые, незначительные его проявления, только первые признаки непокорности, но уже нечто такое, что могло распространиться, вырасти… Он знал и причину. Некоторые паломники, ходившие в Муромский монастырь, все же возвратились в Липецкое, поселились вместе с новичками и дезертирами из армии. Очевидцы поражения Иннокентия, хотя и слабо верили в его святость, думали, что встреча Иннокентия в Каргополе и его арест — только дьявольское наваждение. И все-таки они видели, как Иннокентия повели в полицию и он не смог оказать сопротивления властям, подчинился слугам царя. Хоть и редко, но рассказывали об этом в кельях и тем вызывали сомнения в сердцах раян. Эти сомнения иногда высказывались вслух, а некоторые раяне ходили даже к отцам апостолам, спрашивали: может ли Иннокентий быть духом божьим, если не сумел оказать сопротивления какому-то десятку царских солдат и сейчас сидит в тюрьме по приказу императа? Отцы апостолы, как могли, доказывали непорочную святость Иннокентия, но сами видели, что верующих им не переубедить. Дух неповиновения распространился и среди дезертиров из армии. Чем дальше, тем они меньше подчинялись уставу пещерной жизни, чаще исчезали на несколько дней и возвращались или мертвецки пьяными, или приводили с собой проституток и развратничали, пели похабные песни. Встревоженные верующие собирались группами, обсуждали события, таинственно перешептывались.

Однажды в пещере № 967 случилось неожиданное.

Апостол Семен Бостанику оказался возле пещеры в то время, когда оттуда слышались неприличные песни. Под дверью стояла группа верующих и возмущенно упрекала святых отцов за то, что позволяют нечестивцам святотатствовать в святой обители. Семен понял, что обойти этот случай он не только не должен, но и не может. Сжав зубы, вошел в келью. Вокруг стола сидело шесть дезертиров. Перед ними — вино, колбаса, хлеб, брынза и другие припасы. Компания была уже пьяна. Тут же сидели полунагие женщины, простоволосые, пьяные. Одна из них, совершенно голая, лежала поперек кровати, и на груди у нее были четки с крестом.

Семен стал суровым, насупил брови.

— Вы что это, дети дьявола, затянули здесь языческие песни? Или забыли, что находитесь в обители духа святого Иннокентия? Сейчас же выгнать этих блудниц и прекратить пьянство! И обратите сердца ваши к господу.

На его слова из-за стола поднялся высокий краснорожий солдат и подошел к Семену. Дохнул на него винным перегаром и нагло усмехнулся.

— Эй ты, старый дурак! Вот я повернусь прямо сердцем к тебе и твоему господу! — крикнула одна из пьяных женщин. И с этими словами повернулась к нему задом, закинула подол и крикнула: — Смотри! Не видно ли там твоего бога?

Семен остолбенел от такого нахальства. А тот, что стоял перед ним, схватил его за воротник, притянул к столику и посадил на стул.

— Барабанная ты шкура, длинногривый ты черт! — крикнул он. — Тебе чего от нас нужно? Деньги мы дали за то, что живем здесь? Дали, я тебя спрашиваю? Говори! Не хочешь? Тогда я скажу. Вы получили с нас столько, что хватило бы мне купить вас всех с вашими шкурами. Если бы не война, если бы мне не нужно было скрываться, то за эти деньги вся ваша шайка плясала бы

у меня во дворе голышом на морозе целых три дня.

После этих слов он грязно выругался и ударил Семена. Сильно, с размаха, с ненавистью.

— На, сука монастырская! Получи в придачу к плате.

Семен упал. У него были выбиты зубы. Потом вскочил и опрометью выбежал из кельи. Он стремглав летел к брату Семеону.

Семеон выслушал его встревоженно. Он сразу увидел всю опасность, понял, что такое настроение нужно искоренить в самом начале. Авторитет обители был в опасности, престиж его и Иннокентия рушился, обороняться нужно немедленно, сию же минуту. Но как? Как это сделать? Что можно противопоставить жиру, накопленному в райском безделии? Что можно противопоставить пьяному кулачью, избалованному вольной, сытной жизнью в «раю»?

Семеон беспомощно огляделся вокруг и, заскулив, подошел к Бостанику.

— Слышишь, брат, нужно гнать их отсюда… Слышишь? Немедленно.

— Гнать? Чем? —злобно спросил Бостанику. — Кто будет гнать, если отец Иннокентий сидит в тюрьме, а вера у людей все больше угасает.

Это было действительно так. Без Иннокентия верующие переставали быть покорными и послушными. Это понимал Семеон-брат Иннокентия и приходил в ужас от того, что его влияния на массы хватит уже ненадолго. Несколько раз садился писать Иннокентию письмо, но тут

же бросал. Иннокентий не мог приехать, нужно самому спасаться. Но как? Как?

В дверь постучали.

— Войдите, — вздрогнув, сказал Семеон.

В келью вошел, взволнованный Григорий Григориан. Он только что вернулся из Балты. Григорий устало сел.

77
{"b":"10372","o":1}