ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Ох…

– Поэтому простите, мисс Накамура, что наши работники не смогли распознать подлинность вашего поведения. Они просто делали свою работу. Вы, надо сказать, показались им исключительно одаренной актрисой.

Нет слов.

– Я сразу должен сказать вам, что ваш аматюрный сет с Адрианом, видимо, и приведший вас к нам на студию…

Да.

– …к сожалению, пройдет все положенные стадии существования аматюрного сета на рынке. У нас есть правило: мы никого не шантажируем полученными сетами, но и назад их не возвращаем. Просто потому, что нам это невыгодно. На нас, знаете ли, никогда не подают в суд: уж очень многое пришлось бы обнажить в своем приватном существовании. А кроме того, сеты тиражируют, делают пиратские копии, перемещают от дистрибьютора к дистрибьютору – у нас практически нет над ними контроля. Простите.

Интересно, какого ответа он ждет?

– Теперь вы понимаете, что в происшедшем у нас на съемочной площадке студии была большая доля вашей вины. Но не исключено, что все сложилось к лучшему.

Интересно, как?

– Мисс Накамура, мы хотим, чтобы вы у нас снимались.

– Я не жду немедленного ответа, но, естественно, хочу изложить вам наше мнение по поводу ваших данных. Мисс Накамура, каждый день к нам на кастинг приходят пять-десять девочек или мальчиков, мечтающих стать звездами чилли. От силы одному из них в месяц мы разрешаем сняться в каком-нибудь сете на подсосе, – извините, я имею в виду, в роли третьего плана, девочкой, условно говоря, делающей минет актеру второго плана… Раз в год кто-нибудь из этих девочек-мальчиков оказывается заслуживающим второго шанса. Причин для нашей разборчивости много. Во-первых, у «Скуби» довольно узкая тематика – мы снимаем только сеты с зоусами. Хороший рынок, последние десять лет мы даже не слишком страдаем от конкурентов, – но все же рынок маленький. Во-вторых, нам нужно, естественно, чтобы девочка или мальчик были не только сексапильны, и выносливы, и киногеничны, и бионогеничны, – нам нужно, чтобы они давали хороший бион, – то есть чтобы их возбуждали зоусы. А вас, мисс Накамура, возбуждают зоусы. Даже если бы у нас на руках не было сета, сделанного Адрианом, нам бы хватило… эээ… словом, второго сета. Мисс Накамура, даже на нем, несмотря на ваше, эээ, состояние и настроение, чувствуется, как запах шерсти ударяет вам в голову.

Глава 17

Лесси, пожалуйста, воздух втяни поглубже, не запишется запах; нет, наклонись к ней и втяни, и еще, пожалуйста, наклонись к камере, вот так, да, не больно? Если больно – надо сразу говорить, зрители не любят обычно, когда больно. Очень хорошо, скривись, скривись посильнее, у тебя первый раз взрослый мужчина, тебе неловко, тебе приятно, но стыдно… Сделай лицом «стыдно» и держи, держи! Выше подними юбку, сама придерживай, должно быть видно, что ты держишь сама! Так, теперь попробуй тихонько сама подмахивать, очень осторожно, тебе не слишком приятно, но интересно, перестань кривиться, все, хватит. Возьмись за грудки! Нет, не так, господи, Лесси, у тебя что, до морфа дыни были? Накрой их ладонями просто и потирай! Потирай кругами! Дайте свет на лобковые волосы! Лесси, дальше можешь произвольно, еби его, деточка, и постарайся совсем отключиться, чтобы всем телом, чтобы тебе хорошо было, – только руки в волосы не закидывай, так маленькие не делают, лучше за него держись… Очень хорошо, очень! Лесс, чуть-чуть вправо дай, чтобы камера взяла хуй! Учитель, спину назад, вы что, раздавить свою физкультурницу хотите? Лесс, следи за ощущениями, если неприятно – немедленно что-то менять, не портим запись! Все, в свободный полет! Еще три минуты снимаем – и кат!

Хорошее имя, я сама его выбирала. Получилось, что я по паспорту, а у всех псевдонимы. И еще: только когда живешь под фальшивым именем, понимаешь, как хорошо, когда у тебя редкое имя настоящее. На студии две Уайноны; если бы я была Уайноной, а не Кшисей, я бы дергалась каждые пять минут. Так не любила польскую свою бабку, что подарки, ею принесенные, старалась не брать в руки – никак не могла забыть, как мама кричала отцу: «Ты не мой муж, ты ее муж! Неужели ты сам не понимаешь! Тебе с ней спать впору!» И вот же – пригодилось имя, пригодилось польское наследство.

По площадке расставлены четыре набора декораций – «школьный класс» с пустыми, естественно, внутри коробками стационарных коммов и пыльными тач-скринами, которых уже двести лет не касалась рука человека; «девичья спальня», омерзительно фиолетовая и вся в плюшевых чи-синах, которых реальные дети уже двадцать лет как не видели; «детская плошадка» – плохо закрепленные качели, с которых кто-нибудь грохается при каждой второй съемке, и искусственная трава, и «мотодром» – вернее, закут, где снимают и надевают моторники и где, по странному воображению не то студийников, не то клиентов, вечно происходит этакое грязненькое действо: юбочки задираются, пальчики нет-нет да и соскальзывают с высоких креплений на что-нибудь более округлое.

Заметь, что последние недели полторы ты обходишься без крема; уже не больно, в принципе, и, кажется, детские легенды про «разработанную пизду» оказываются правдой.

– Аннабел, тебе больно бывает? Мне как-то перестало в последнее время.

– Разработала пизду.

Прекрасно.

– Да нет, серьезно. Ведь было больно сначала.

– Только на студии или вообще?

– Вообще.

– Разработала пизду.

Попробуем закинуть удочку.

– Не представляю себе, неужели настоящая девочка, ну, тоже бы привыкла?

Надо сказать, что сердце падает хорошенько и на секунду кажется, что спросила с фальшивой интонацией. Пока она оборачивается, смотрит, разлепляет губы, даже начинает говорить – крутится в голове: вот сейчас спросит – «А зачем тебе?» А зачем тебе? А затем, что я сержант полиции, подосланный к вам сюда агентом, а не маленькая блядь Лесли Тауб, сделавшая себе детский морф, да так и не сумевшая найти богатого папочку, и вот – начавшая зарабатывать деньги разрабатыванием пизды перед камерами. А сказать: «Да так, интересно!» – у меня уже действительно может не хватить невинной интонации, потому что в горле ком,

– А тебя что, в двенадцать лет большие дяди не ебли?

А тебя, Кшися, что – в двенадцать лет не ебли? Меня, Кшисю, в двенадцать лет не ебли; не в последнюю очередь потому, что в двенадцать лет я встала на колени перед диваном, зажала себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть, и смотрела на красную растертую промежность своей подруги Долли, рыдающей, цепляющейся больно за мое плечо и скулящей: он меня порвал! он мне все порвал!.. Большой, извините, оказалась разница между тринадцатилетним бойфрендом Долли и не знающим стыда сожителем ее матушки. Я, Кшися, хорошо это запомнила – и избегала, избегала, хотя модно было тогда. Да и здешнюю мою ипостась, Лесли Тауб, по личной ее легенде, в двенадцать лет не ебли, Лесли Тауб, по личной ее легенде, прилагавшейся к фальшивому паспорту, начали ебать только в четырнадцать лет («…; школьное хобби: пела в хоре; домашнее животное: с 6 до 14 лет такса Джордж; первый сексуальный опыт – четырнадцать лет, сверстник; первый морф – 17 лет, уменьшение груди; родители: Кристина Тауб, Ричард Стивен Тауб, врачи; …»). Поэтому Лесли Тауб не знает, что маленькая девочка чувствует при сексе со взрослым мужчиной.

– Нет. Я, знаешь, только поздно и по любви.

Аннабел смеется.

– Ну, говорят, больно. Я, правда, в двенадцать лет тоже не пробовала, хотя модно у нас было – у вас было? – у нас девчонки за взрослыми мужиками убивались, считалось – супершик! Но говорили, что больно. Поэтому-то маленькие девочки и не любят на самом деле взрослых мужиков; только так, хорохорятся. А мне, кстати, всегда этих мужиков было жалко: ему тоже неприятно, наверное, – мало что в тюрьму светит, если что, так еще и хнычет она, говорит – больно, больно. А он же не зверь какой, он ее ласково. А она – больно, больно,..

– Разрабатывала бы пизду.

От хохота Аннабел давится куском, роняет коробочку с сичуань-тянь, пачкает липким соусом коленки в цветных штанишках. Ну, давай!

16
{"b":"10390","o":1}